– Стас, – окликает отец, видимо, уже проводивший Соколовых. – Задержись. Есть разговор.

– Не сегодня, – сухо бросаю в ответ. – Ты же слышал, я не в настроении.

Глава 3.2

Направляюсь в свою бывшую комнату, однако передумав, иду дальше по коридору.

Замираю перед дверью в нерешительности. Хочется войти, но пугает чёртова неизвестность. Что если мне не понравится то, что я там увижу?

Сомневаюсь какое-то время, а потом любопытство берёт верх. Опускаю ручку вниз и всё же делаю это. Переступаю порог.

Гардеробная матери встречает меня свежестью и прохладой. Настежь распахнуто окно. Ветер колышет занавес, сквозняком гуляя по комнате. На улице опять шумит дождь.

Прохожу вперёд. Протягиваю руку. Щёлкаю выключателем и лампа торшера освещает окружающее пространство.

Выдыхаю, испытывая дикое разочарование. Умом понимаю, десять лет прошло, но чёрт возьми, как же хотелось увидеть, что здесь всё по-прежнему! Так, как было когда-то при Ней.

Чтобы повсюду Её вещи. Одежда: брючные костюмы, платья, блузки в излюбленном стиле old money, туфли любой расцветки, многочисленные сумки всех форм и размеров. На туалетном столике принадлежности для макияжа: кисти, помады и прочая женская ерунда. На полках – шкатулки с украшениями и выставленные в особом порядке флаконы с духами.

Ничего нет. Ни че го.

Осталась только тумба с коллекционными пластинками и граммофон. Мать любила слушать винил. Всегда, когда куда-то собиралась, включала этот огромный раритетный патефон.

Едва звуки музыки доносились из гардеробной, я бежал сюда, чтобы понаблюдать за Ней и чтобы до подступающей к горлу тошноты покрутиться на высоком круглом стуле.

Иногда Она пела или начинала танцевать. Как-то раз даже умудрилась и меня вытащить. Учила дурацкому вальсу. Сказала, что настоящий мужчина должен это уметь и что однажды мне это непременно пригодится. Якобы, когда встречу ту самую.

Подхожу к винтажному зеркалу, к углу которого прикреплена фотография. Снимаю её и внимательно рассматриваю, ощущая внутри смертельную тоску.

Она в стильном горнолыжном комбинезоне кислотно зелёного цвета. Модные кроссы. На голове шлем. Волосы потрясающе шоколадного оттенка блестят и переливаются на солнце.

Красивая до невозможного, скрестив руки, обнимает меня, совсем ещё мальчишку, и широко улыбается.

На секунду мне даже кажется, что я слышу в реальности Её смех: звонкий, мелодичный и заразительный.

Стискиваю челюсти. За грудиной ноет так, что в этому самую минуту хочется сдохнуть.

– Альпы, – произносит отец.

Сколько стоит молча за моей спиной не знаю. Погрузившись в воспоминания, я не слышал, как он вошёл в комнату.

– Помню тот день. Вы с матерью весь день катались на лыжах. Носы отморозили, но отказывались возвращаться в отель.

– Лучше бы ты другой день помнил, – рикошетом отбиваю зло.

– Я помню.

– Вряд ли. Тебя же здесь не было, – напоминаю ядовито и ответить на это ему нечего. – Где вещи матери? – предъявляю сердито. – Решил от них избавиться?

– Твой врач сказал, что тебе не нужно их видеть.

– Ты сейчас серьёзно? – усмехнувшись, качаю головой.

– Стас…

– Думаешь, это так просто, да? Можно выбросить всё, что с Ней связано, сделать херов ремонт в гостиной и всё тупо забудется?

Отец хмурит брови и потирает лоб.

– Не было цели забывать Елену. Это невозможно.

– Почаще напоминай себе об этом, – отражаю язвительно. – И о том, что именно ТЫ виноват в её смерти!

– Послушай, сын. Я знаю, ты всё ещё…

– Я тебя никогда не прощу, – убирая фотку в карман, заявляю уверенно. – Можешь сколько угодно сорить деньгами, это не поможет. Откупиться и отмыться всё равно не получится.

– Я не хотел, чтобы ты в чём-то нуждался.

Ухмыляюсь.

– Давай ещё расскажи, что вынудил сюда приехать не из-за своей долбаной предвыборной кампании. В идеального папашу-одиночку решил поиграть перед избирателями? – выгибаю бровь.

– Может мне стоит напомнить, что тебя едва не отчислили из колледжа? Твой образ жизни в Москве…

– Мой образ жизни не особо волновал тебя все эти годы.

– Ты бросил секцию, связался с дурной компанией, попал в полицию.

– А… Ну да, – киваю, снова растягивая губы в улыбке. – Точно, забыл, – щёлкаю пальцами, – я же конкретное такое жирное пятно в твоей безупречной биографии. Непутёвый сын-раздолбай, который приносит бесконечные проблемы.

– Завязывай, Стас…

– Одного не пойму. Сначала ты от меня избавился, теперь вдруг вознамерился держать в поле зрения под носом. Так проще контролировать, да?

– Я всего лишь хочу, чтобы мы снова стали одной семьёй.

– Да пошёл ты, – цежу сквозь зубы и пытаюсь пройти к двери, намеренно его задевая.

– Ты сам сделал свой выбор, – преграждает путь, придержав меня за плечо.

– Потому что невыносимо было видеть твою рожу!