Елена не понимала ни слова и очень скоро погрузилась в собственные мысли. Прежде всего — последняя фраза Шарлотты, которая не давала покоя.

Спросите моего бывшего мужа.

Сосредоточиться на еде не удавалось, хотя всё было необыкновенно вкусно. Елена подбирала с тарелки хорту — различные дикорастущие травы. Данненберг, судя по всему, придерживался вегетарианской кухни. К зелени подали мелидзаносалату — баклажанную пасту, скордалью — чесночный крем, и фаву — дип из нута. По крайней мере, греческие названия блюд Венья и Ангелос объяснили ей робкими кивками.

Что бы ни случилось с этими людьми на материке, здесь они, похоже, жили более-менее счастливо. Взгляды и жесты выдавали настороженность по отношению к чужакам, но вместе с тем чувствовалась глубокая привязанность — и друг к другу, и к этому острову.

После ужина Елена помогла убрать со стола и перемыть посуду на кухне. Потом сходила за свитером и пошла вдоль гребня холма. Ветер крепчал, но ночь была ещё достаточно ясной, и растущая луна заставляла море поблёскивать. На этот раз она была одна — греческий коллега-детектив Родос её не сопровождал.

Спросите моего бывшего мужа.

Как бы она это ни обставила — звонить Бальтазару Грабовски не имело смысла. Он и так достаточно недвусмысленно рассказал всё, что хотел сообщить о Нине. Ничего нового по телефону из него не вытянешь. Может, при личной встрече, с глазу на глаз, у неё ещё был бы шанс — но уж точно не на расстоянии.

К счастью, оставался ещё один человек, которому можно позвонить. Грегор Хеннеке. Бывший наставник её мужа уже однажды помог — причём в решающий момент.

Шагая при лунном свете вдоль подковообразного гребня и поглядывая вниз, на бухту, она набрала номер Хеннеке. Тот ответил сразу, и после обычного обмена любезностями Елена рассказала, что Петер сейчас по служебным делам с коллегой в Греции — и что её собственное расследование тоже занесло сюда.

— А как продвигается дело с Данненбергом? — спросил Хеннеке.

— Я его нашла, но, честно говоря, сейчас меня интересует не столько Данненберг, сколько Бальтазар Грабовски.

— Ваш собственный заказчик? — удивился Хеннеке.

— Именно. И его отношения с Ниной. Полиция смогла установить, кто отец Нины?

— Любопытно, что вы об этом спрашиваете.

Елена насторожилась.

— Почему?

— Пятнадцать лет назад, в ходе расследования убийства Нины, мы получили анонимную наводку — присмотреться к Грабовски повнимательнее. Сделали ДНК-тест. Тогдашняя прокурор… э-э, как же её звали?

— Доктор Ютта Мильц-Брандтнер, — подсказала Елена.

— Да, точно. Она хотела отработать все версии — в том числе проверить, не мог ли Бальтазар Грабовски обрюхатить собственную внучку. В конце концов, Томас Данненберг на допросах неоднократно показывал, что Нина рассказывала ему о деспотизме деда. Но ДНК-тест однозначно доказал: отец ребёнка Нины — Данненберг.

— Ладно, это мне известно… и?

— Однако тот же тест показал, что сама Нина — дочь Грабовски. — На другом конце повисла тишина.

Елена тоже молчала. Нужно было переварить услышанное. Вот что имела в виду Шарлотта.

— Вы когда-нибудь выяснили, от кого поступила наводка?

— Нет.

— Ясно… — Елена быстро прикинула в уме. — Значит, тридцать два года назад Грабовски изнасиловал свою восемнадцатилетнюю дочь Ренате и зачал ребёнка. Поэтому никто не знал, кто отец Нины.

Она дошла до края скалы, развернулась и посмотрела назад — на освещённое бунгало Данненберга и виллу, в которой тоже горели окна. При лунном свете отсюда различалось даже тусклое мерцание колокольни и бетонного бункера на другой стороне бухты.

— Теперь многое встаёт на свои места, — пробормотала она. — Почему Ренате скатилась в наркотики, почему хотела сделать аборт, почему после родов отдала ребёнка в детскую больницу, почему не хотела, чтобы отец добрался до её дочери, почему несколько раз пыталась сбежать вместе с ней — и почему в конце концов покончила с собой.

— Возможно, причина в этом, — сказал Хеннеке.

— Не «возможно» — почти наверняка, — возразила Елена. — Ренате до ужаса боялась, что отец продолжит насиловать её и, может, снова обрюхатит. Самоубийство казалось ей единственным выходом.

Хеннеке молчал.

— Полиция тогда занималось этим? — спросила она, хотя и так знала ответ.

— Каким образом? — горько отозвался Хеннеке. — К тому моменту, когда мы об этом узнали, Ренате была мертва уже шестнадцать лет.

Елена кивнула.

— А инцест имеет срок давности пять лет.

— Верно. Мы ничего не могли предъявить Грабовски. Ни доказательств тяжкого сексуального насилия, ни доказательств изнасилования. Ренате на момент беременности было восемнадцать. Максимум, что мы могли бы ему вменить, — злоупотребление властью и авторитетом по отношению к собственной дочери.

— Я вот о чём думаю… — пробормотала Елена, массируя глаза ладонью. — Если он насиловал родную дочь, что помешало бы ему проделать то же самое с другой — которая одновременно приходилась ему внучкой?