Елена уставилась на снимки. Давно она не работала по убийствам. В основном ей доставались мошенники, неверные супруги, воры и беглецы. Но вид криминалистических фотографий — пронумерованные таблички-маркеры, сантиметровая шкала — тут же показался привычным.

Потом взгляд упал на снимки тела.

Нина Грабовски выглядела здесь заметно старше шестнадцати. Судя по всему, незадолго до смерти она коротко остригла рыжие волосы. Несмотря на искажённые болью черты, красивое лицо ещё угадывалось.

Теперь понятно, почему гибель внучки разбила сердце Бальтазару Грабовски.

Нина лежала на спине возле кухонного шкафа, на белом кафеле, широко раскрытые глаза были устремлены в потолок. Короткая юбка задралась до бёдер. Белые трусики лежали рядом скомканным комком. Всё указывало на изнасилование. Вокруг головы растеклась ровная круглая лужа крови, потемневшая на плитке. Тонкая струйка тянулась из уха.

Елена вспомнила слова Данненберга в зале суда.

— Она ударилась затылком об угол столешницы этого шкафа?

— Верно. Согласно протоколу вскрытия, причиной смерти стала черепно-мозговая травма вследствие перелома основания черепа.

Это объясняло и кровь из уха. Насколько Елена знала, при подобных травмах кровотечение из слухового прохода встречалось нередко: часто ломалась пирамида височной кости, через которую проходит слуховой канал.

Елена перелистала документы. Она знала толк в подобных расследованиях, искала вполне определённую вещь — и нашла почти сразу.

И в протоколе полицейских, ворвавшихся в дом, и в заключении судебно-медицинской экспертизы несколько абзацев были закрашены чёрным.

— Что вычеркнули из официального дела? — спросила она, хотя почти не надеялась получить ответ.

Тем сильнее оказалось её удивление, когда Айхфельнер вынула несколько листов из другой папки.

— Это первоначальный полицейский протокол и первое заключение судмедэксперта.

Елена быстро пробежала их глазами.

Здесь говорилось, что Нина подверглась посмертному надругательству в интимной области. Поскольку внешних повреждений обнаружить не удалось, судебный медик при первичном осмотре ошибочно принял кровотечение за менструальное, однако затем установил, что его причиной стал семимиллиметровый разрыв глубоко в заднем своде влагалища.

Тут же нашлась информация, не попавшая в официальные материалы обвинения: убийца проник во влагалище Нины отвёрткой длиной двадцать шесть сантиметров.

— Почему деталь с отвёрткой засекретили? — спросила Елена, хотя уже догадывалась о причине.

— Прокуратура тогда по оперативным соображениям присвоила этим сведениям особую степень секретности и исключила их из общего доступа к материалам дела.

— То есть на суде это ни разу не прозвучало?

— Верно. Там всегда говорили лишь об «остром предмете».

Очевидно, следствие хотело сохранить эту деталь в тайне — классическое знание, доступное только преступнику. А значит, защитники Данненберга тоже о ней не знали. Как не мог знать и невиновный обвиняемый.

— Хотели поймать Данненберга на этом?

— Да. Не вышло.

Елена откинулась на спинку стула, сцепила руки за головой, уставилась в протоколы и задумчиво прикусила нижнюю губу.

Выходит, Данненберг, прошептав Грабовски именно эту деталь после оправдания, фактически признался в убийстве.

Теперь многое обретало смысл. Например, почему Грабовски так упорно пытался добраться до полицейских протоколов. После чудовищной реплики Данненберга он хотел получить подтверждение.

— Бальтазар Грабовски когда-нибудь получал доступ к делу? — спросила она.

— Нет. Эти документы были строго засекречены.

Елена кивнула.

Тем удивительнее, что Айхфельнер показывала их сейчас, пятнадцать лет спустя, так свободно. Впрочем, ей это было только на руку.

Она снова погрузилась в размышления, мысленно восстанавливая последнюю сцену в зале суда.

Со стороны Данненберга довольно рискованно — выдать эту деталь после оправдания. С другой стороны… даже если бы Грабовски тут же пошёл в прокуратуру, для нового обвинения этого всё равно не хватило бы. Данненберг наверняка отказался бы от своих слов, слово оказалось бы против слова, а Грабовски, возможно, сам попал бы под подозрение.

Елена приподняла бровь.

Вероятно, Данненберг прошептал это старику именно затем, чтобы тот знал: убийца — он. И чтобы мучить его дальше. Как я и подозревала, этот Томас Данненберг был не просто садистским ублюдком, но ещё и расчётливой, хитрой тварью.

Она наклонилась вперёд и перебрала остальные фотографии с места преступления.

— Ни на одной фотографии я не вижу отвёртки, — заметила она.

— Её нашли не в доме, — объяснила Айхфельнер, — а во внутреннем дворе, в мусорном баке. Данненберг стёр отпечатки.

Елена снова прикусила губу.

— Значит, в тот вечер он один дома с девушкой. Около десяти. Бурная ссора на кухне. Он толкает девушку на шкаф, она погибает на месте, потом калечит тело отвёрткой, выходит через заднюю дверь, стирает отпечатки, выбрасывает отвёртку в мусорный бак и возвращается…