Филомела тем временем продолжала говорить, по-прежнему не сводя глаз с костей.

— Она вспоминает… как тринадцать лет назад Мило сгорел, — перевёл Данненберг.

— Этого не может быть, — возразила Елена.

— Нет, он действительно горел, — настаивал Данненберг. — Только не на своей лодке в бухте, собираясь покончить с собой, как утверждал Леонидас, а в своей мастерской…

— Мастерская сгорела? — растерянно спросила Елена.

Данненберг тоже выглядел озадаченным. Он снова прислушался к бормотанию Филомелы.

— Во время работы в своей мастерской… — продолжил он переводить. — В подвальной мастерской… глубоко под землёй, в камерах… куда она всегда приносила ему еду при свете керосиновой лампы… где он… искал своё истинное предназначение…

ГЛАВА 64

Тринадцать лет назад

Филомела спустилась на первый ярус подземелья с красивым узорчатым подносом из латуни. Четверть часа назад она уже приходила сюда и принесла канистру. Теперь поставила на стол стакан тёплого молока с мёдом, свежие фрукты и козий сыр, а затем приглушила свет керосиновой лампы. С годами глаза Мило стали чувствительными к свету, поэтому он и перебрался в подвал этого жуткого бункера, где мог работать в одиночестве.

От сквозняка, гулявшего по подземелью, пламя лампы Мило в коридоре дрожало. Дальше в металлической чаше горел небольшой открытый огонь. Время от времени где-то вдалеке грохотал гром. Его было отчётливо слышно даже здесь, глубоко под землёй: глухое эхо прокатывалось по всему подземелью.

Самого Мило нигде не было видно.

Большая массивная решётка была заперта. За ней находилась камера — квадратное помещение три на три метра, пол и стены которого покрывала белая плитка.

Со временем на некоторых плитках появились уродливые чёрные трещины, другие уже отвалились от стен. Вид камеры был ужасен, а мысль о том, что мать Филомелы в молодости несколько месяцев держали здесь взаперти, — ещё ужаснее. Филомела не знала точно, что тогда фашисты делали с греческими женщинами, но примерно представляла. Кое-какие приспособления, которыми они пользовались, до сих пор валялись здесь.

Теперь в камере снова сидела молодая женщина — с толстыми свалявшимися каштановыми косами и отчаянным взглядом. В её зрачках отражалось пламя свечей, прилепленных к плиточному полу. От женщины невыносимо разило мочой и испражнениями. Мило запретил Филомеле разговаривать с ней. Впрочем, это всё равно было невозможно: женщина говорила только по-английски. Филомела знала несколько слов, но сама говорить на этом языке не умела.

— Help me… help me… — слабо прошептала пленница.

Филомела поняла её, но постаралась не обращать внимания.

Хотелось надеяться, Мило знает, что делает.

Он тщательно выбрал эту женщину, а Леонидас помог доставить её сюда, чтобы она послужила моделью для следующего произведения. Чтобы создать подлинное, чистое воплощение того, что таилось в голове Мило.

В её брате ещё столько всего ждало, чтобы вырваться наружу и обрести форму. Столько того, что он должен был дать миру. Во всяком случае, он так утверждал. Для Филомелы было важно лишь одно: тогда он наконец найдёт своё предназначение, завершит труд и станет счастлив. Тогда и она наконец сможет стать счастливой.

— My name is Vicky… Please, help me.

— Закрой свой чёртов рот! — крикнула Филомела, но женщина, похоже, её не поняла.

— This man is mentally ill… he’s insane…

— Замолчи! — заорала Филомела, подбежала к решётке и вцепилась в прутья.

Свечи в камере задрожали.

Женщина безуспешно дёргала путы. Кожаные ремни были затянуты слишком туго, натянутые цепи оказались прочными и надёжно крепились к железным кольцам в полу. Пленница почти не могла двигаться — лишь немного ёрзала на сиденье. Сам стул тоже был прикручен к плиточному полу.

Послышались шаги Мило, поднимавшегося по лестнице с самого нижнего уровня.

— Please, help me! — в панике прошептала женщина.

— Лучше тебе сейчас заткнуться.

Филомела никогда не спускалась в самый низ, но знала, что подземелье под ярусом с облицованными плиткой камерами уходило далеко в глубь скалы.

— Филомела! — крикнул Мило. — Я ведь велел тебе с ней не разговаривать.

— Я только сказала, чтобы она замолчала.

— Зачем? Она тебя не понимает.

Мило снял с пояса связку ключей и открыл решётку. Затем вошёл в облицованное плиткой помещение.

— Что же мне с тобой сделать?

— I don’t understand, — всхлипнула женщина.

Мило улыбнулся.

— Знаю, дорогая. Тебе и не нужно понимать. Ты станешь либо первым живым Минотавром, первым кентавром, первой сиреной… либо первым летающим Икаром. Возможностей так много. И с тебя я начну переступать границы вообразимого.

Филомела внутренне содрогнулась: слова Мило звучали так, словно одним экспериментом он ограничиваться не собирался.

— Что ты намерен сделать, когда закончишь с ней? — тихо спросила она.

— Зависит от того, сколько она выдержит.