Пока я снимал пижаму и одевался для поездки в Пептоу, телевизор предлагал революционную сковороду с антипригарным покрытием. Рекламщик доказывал её эффективность: сначала жарил на ней сырный омлет, потом плавил на ней карамель и шоколад, а потом готовил смесь клея с рубленым пластиком. Все три деликатеса соскальзывали со сковороды, не оставляя ни малейшего липкого следа, хотя советов, какое — красное или белое вино — лучше всего подать к блюду из клея и пластика, почему-то не давали.

Я люблю эту страну. Это величайшая страна на свете — если ей позволят продержаться.

Когда я вышел наружу, Спарки и Бриджет ждали возле Ford Explorer. Уинстон сидел на заднем сиденье, высунув голову в боковое окно, и ничуть не походил на боевого пса наркобанды — моя лунная богиня его перевоспитала.

Мы со Спарки поинтересовались друг у друга, как спалось: я — «как убитый», он — «как младенец», и мы оба врали.

Бриджет сперва молчала, пристально наблюдая за мной, пока я укладывал в багажник свой чемодан, их вещи и захлопывал заднюю дверь.

Когда её дед обошёл машину к водительской двери, она тихо спросила:

— Плохой сон?

— Нет. Просто мне не понравилось то, что я увидел в зеркале этим утром.

— И у тебя, значит?

Я удивился — решив, что она испытала то же самое, — и спросил:

— Что это было?

— Ориентация. Чтобы мы поняли, чего хотят наши враги. Мир таким, каким Крикуны и их аколиты сделают его, если им дать шанс.

— Аколиты?

— У нас есть такие люди, как Бутч и Крессида Хаммер, и дед. А на другой стороне — дураки, которые считают, будто мир чистого материализма станет утопией. Крикуны дадут им мир, которого они хотят, — мир абсолютной вседозволенности, — и будут им править. Слишком поздно эти дураки поймут, что их утопия на самом деле — империя страдания и смерти.

Спарки завёл Explorer.

— То, что ты увидела… ты скрываешь это от деда?

— Берегу его от этого, — поправила она.

— Зачем? Он не из тех, кого ветром сдувает.

Она обняла меня и прижала очень крепко. Я обнял её в ответ. Она помолчала, и только потом сказала:

— Пока я выдерживала это… что бы это ни было сегодня утром, у меня было предчувствие. Сильное. Не все из нас переживут то, что впереди.

Я читал романы, где автор писал, что у героя упало сердце, когда он получил дурную новость, и я часто, с ехидцей, останавливался и спрашивал себя: куда именно оно упало? В желудок? В толстую кишку? Теперь я почувствовал, как сердце проваливается в трясину дурного предчувствия, и это ощущение было настолько тревожным, что мне стало не до ехидства. Мы все приходим в этот мир с билетом на выход из него, но почему-то, несмотря на все доказательства обратного, мы продолжаем верить: те, кого мы любим, будут рядом с нами ещё очень-очень долго.

— Ты хочешь сказать… Спарки не выкарабкается?

— Я не знаю. Может, он. Может, я. Может, ты. Может, никто из нас не выкарабкается. Я знаю только одно: по крайней мере один из нас — нет. Если он будет знать, он пойдёт на ещё больший риск ради меня. Я не хочу, чтобы он так делал. Что будет — то будет. — Она отпустила меня и отступила на шаг. — Иначе не бывает. Понимаешь?

— Да. Если только… если только мы не будем играть в эту игру.

Её глаза были клеверно-зелёные и по-кельтски яростные.

— Это не про тебя. Ты лучше, чем это.

Я помедлил и сказал:

— Если ты так говоришь.

— Я так говорю — и ты сам это знаешь. — Она села впереди, рядом с дедом, и захлопнула дверь.

Уинстон вежливо подвинулся, освобождая мне место на заднем сиденье. Он лизнул меня в щёку. Я не ответил ему тем же. Просто был не в настроении.

Когда-то давно. Мальчик, отец, птицы

Корбетт Ормонд часто избивал жену, затем убил её и ещё десятерых людей, а несколько лет спустя застрелил и убил собственного двенадцатилетнего сына, Литтона, — моего соседа по комнате и лучшего друга. Как может справедливый мир быть устроен так, чтобы допускать такие чудовищные вещи? Почему мы не созданы так, чтобы не могли причинять друг другу вред? Почему наши мозги не прошиты так, чтобы мы не могли убивать, насиловать, воровать, лгать или обманывать? Почему мы вообще устроены так, что способны ненавидеть и завидовать? Говорят, что этот мир и жизнь в нём — дар, но как это может быть даром, если он так часто обрекает нас на страх, а то и на ужас, и на невыносимую печаль?

В одиннадцать лет, выбитый из колеи горем, утратив способность находить счастье, я одержимо крутил в голове эти вопросы, не находя ответов, почти не ел и спал большую часть суток, чем бодрствовал.

Сестра Тереза, психолог и консультант, пыталась облегчить мою непрекращающуюся депрессию, обучая меня… муравьям. И хотя странно было ходить к терапевту, которая была точной копией Ареты Франклин, я многое узнал о нескольких разновидностях семейства Formicidae, но ничто из выученного не исцелило моего отчаяния: пациент я был упрямый.

Принеся в свой кабинет большую муравьиную колонию в стеклянном коробе для наших занятий, сестра Тереза сказала: