Если бы я просто назвался именем из «Гриффинов», никто бы ничего не понял — и Чинги не получили бы столько удовольствия за мой счёт.

Спарки расплатился деньгами наркобанды, а мистер Чинг сказал, что надеется увидеть нас снова — когда мы переедем в Уинкелвилл и начнём новую жизнь у реки Литл-Снейк.

Мы уселись в Explorer, включили кондиционер на полную и принялись за наши саб-сэндвичи: у Бриджет и у меня — с итальянской мясной нарезкой, у Спарки — с курицей. Запивали холодными бутылками ароматизированной воды.

Пока ели, мы придумывали способы найти одного из трёх мужчин, которые когда-то меня спасли. Мы могли проехать тридцать миль до индейского казино, где Цезарь Мелхизадек работал старшим по блэкджеку, и посмотреть, не остался ли он там. Мы могли заехать на ветропарк, где Бейли Белшаззер ремонтировал дорогое оборудование, которое регулярно и жестоко страдало от тысяч птиц, безрассудно бросавшихся в огромные рубящие лопасти. Мы могли отправиться в окружной офис энергокомпании и выяснить, живёт ли Хаким Каспар всё той же жизнью — словно прямо из песни Глена Кэмпбелла про линейного электромонтёра.

— Или, — сказала Бриджет, — мы можем сэкономить кучу времени и просто спросить мистера Чинга об одном из них. В конце концов, он должен знать всех — от Салфер-Флэтса до «Гнезда Стервятника», до Тарантулбурга.

— Нет никакого городка по имени Тарантулбург.

— Мне трудно в это поверить. Так вот: нам нельзя, чтобы пошёл слух, будто мы тут что-то вынюхиваем, — и вдруг ISA на нас выйдет. Мы не можем расспрашивать Чинга обо всех троих, потому что он наверняка помнит, как нашли младенца на шоссе, и он похож на человека, который может читать строчку на бейсбольном мяче с закрытыми глазами.

С заднего сиденья Спарки сказал:

— Наша история может быть такой: я старый друг Хакима, много лет назад потерял его из виду и надеюсь связаться с ним, раз уж мы здесь, — может, он что-нибудь посоветует насчёт Уинкелвилла.

— Звучит одновременно нелепо и вполне рабоче, — сказал я. — Давай, попробуй.

— Плохая идея, — возразил Спарки. — Чинг — человек интуитивный. Он всё время бросал на меня подозрительные взгляды, будто знает, что я за фрукт.

— То есть подозревает, что ты был кем-то одним, потом кем-то другим, потом ещё кем-то — и об этом ты не любишь говорить.

— Именно.

— Потрясающе, — сказал я. — Как будто у него нос чувствительнее, чем у Уинстона.

— У дедушки и своя интуиция невероятная. Я бы ему здесь доверилась, Куинн. Барт.

— В любом случае, сынок, — сказал Спарки, — только у тебя есть хоть какие-то отношения с Чингом.

— Отношения? Мы что, встречаемся? Господи помилуй.

— Но ты ему нравишься, — настаивал Спарки. — Ты его забавляешь. Иди туда, позабавь его и выведай адрес Хакима Каспара.

Когда я снова вошёл внутрь, Джон Кеннеди Чинг перекладывал с тележки на витрину у входной двери большие мешки соли для умягчителей воды.

— Мы хотели сказать вам, что те сэндвичи были абсолютно восхитительны.

Он наклонил голову набок, как птица, увидевшая что-то любопытное.

— Вы выглядите удивлённым. Я думал, учитывая, как хорошо люди из Уинкелвилла отзывались о «Станции Чинга», они особенно хвалили наши сэндвичи.

Я был ему не соперник, поэтому перестал пытаться быть остроумным.

— Дело в том, что мой будущий тесть, Вернон, потерял связь со старым другом, который живёт где-то в этих местах. Он надеется найти его, пока мы здесь, — продолжить с того места, где они остановились, рассказать друг другу пару историй про старые времена. Мы подумали, что вы, возможно, знаете, кто это и где он теперь живёт.

— Кто этот старый друг?

— Хаким Каспар.

— Да, — сказал Чинг. — Он линейный электромонтёр округа.

— Он самый!

— Он ездит по главной дороге.

— Вернон будет так счастлив.

— Как и почти каждый день, — сказал Чинг, — он сейчас ищет на солнцепёке очередную перегрузку.

— А адрес у него есть? То есть… вы можете сказать, где он живёт?

— Его дом — на старой тропе Апачей. Дорога грунтовая, никаких указателей. Я вам нарисую маленькую карту. Днём, в это время, вы доедете за десять минут. А вот ночью, в мае, когда весенние насекомые на пике — шлёпаются о лобовое, а летучие мыши роятся, — понадобится минут двадцать, а то и больше. Езжайте, пока светло.

Он зашёл за кассу и вынул из ящика маленький блокнот. На лицевой стороне листа он записал направления, а на обороте нарисовал карту.

Когда он протянул мне бумагу, я сказал:

— Роятся летучие мыши?

— С середины мая до середины июня, когда летающих насекомых больше всего, летучие мыши прилетают кормиться прямо в полёте. Тысячи летучих мышей — облака крыльев, которые скрывают луну.

— Вау. Должно быть, зрелище.

— Да, — сказал Чинг, — но такое зрелище здравомыслящий человек видеть не захочет.

— Мы сейчас же туда рванём. Надеюсь, он не на работе.