Зеркало-окно теперь превратилось в дверь. Меня втянуло за порог без единого шага — словно я стал невесомым. Я сомневаюсь, что переместился физически; ощущение движения было иллюзией. Моя точка зрения сделалась точкой зрения видеокамеры на дроне: я проваливался в лабиринт туннелей — широких и узких, — пролетал через их норы-ответвления, через сеть камер, которые они обслуживали, через огромные пещеры и над тёмными озёрами, которые я знал как водоёмы времени. Структура непрерывно менялась — сюрреалистическая архитектура, где каждый вообразимый ужас мог таиться в ожидании пищи, которую любит больше всего. Стены из сырой земли превращались в камень на растворе; камень становился сталью; сталь становилась органикой — мясистым сооружением, пульсирующим угрозой; плоть становилась магмой, расплавленной и текучей; магма застывала стенами из костей, спрессованных с раздробленными черепами, кишащих бледными блестящими формами, которых я никогда прежде не видел и которые могли быть червями, насекомыми или чем-то ещё, невыносимым для мысли. Были комнаты, где мужчины и женщины — явно мёртвые — висели на стенах или покоились на катафалках; призрачный свет исходил из их раскрытых ртов, из бездыханных ноздрей и запавших глаз. В полутёмных залах люди корчились в объятиях гротескных мужчин и женщин с большими уродливо-искажёнными головами — упырей, пожиравших их так, как это изображено у Гойи в картине «Сатурн, пожирающий своего сына». В мёртвых проходах толпы нагих людей неслись в ужасе, гонимые какой-то угрозой позади или зовом чего-то далеко впереди; порой они бежали рядом с мчащимися составами товарных вагонов-скотовозок, из щелей которых люди внутри тянули к ним руки в отчаянии. В туннелях, гладких как отполированное винно-тёмное стекло, люди текли сотнями, медленно кувыркаясь — словно были вне земного тяготения. И всё это происходило в тишине — кроме барабанного грома моего сердца, как будто я находился в безвоздушной пустоте, неспособной проводить звук.

Последний туннель внезапно повернул вверх. Я взмыл с ужасающей скоростью — словно вылетал по длинной шахте ракетной пусковой установки, стиснутый экзистенциальным страхом. Когда я вырвался из земли, я оказался в городе, горящем от центра к каждому кварталу, под низким небом, отражавшим пламя так, будто и Небо было в огне. И вдруг в улицы, заледеневшие от битого стекла, ворвался звук: крики ужаса, вой бессловесной ярости, проклятия, мольбы, безумный хохот, треск выстрелов, взрывы, сирены, гудки, ревущие клаксоны; машины мчались из ниоткуда в никуда — праздник нигилизма во имя справедливости, которая на деле есть месть. Повсюду творились зверства без страха перед последствиями: бандитские групповые изнасилования, избиения дубинками, монтировками и цепями, жестокие убийства в войне всех против всех; толпы двигала похоть и жажда крови, жажда власти и жажда денег, и та похоть, что зовётся завистью. Мимо меня пронёсся визжащий конь, таща пылающую карету. Рыдая, бежала женщина с окровавленным младенцем на руках. Мальчик лет пяти-шести, ошеломлённый, брёл навстречу одной смертной судьбе или другой, пока цивилизация рушилась в море огня. И среди всего этого хаоса двигались те существа, которых Бриджет называла Крикунами, — они просматривали бойню тем, что могло служить им глазами. Их скользкие щупальцепалые кисти извивались, словно они ощущали чужие страдания в криках своих врагов. Их пасти работали, будто они жадно пили боль умирающих, оставаясь сами без единой раны, как если бы действовали под некоей высочайшей охранной грамотой, делавшей их неприкосновенными.

Босиком, в пижаме, я отшатнулся и ввалился спиной в стену ванной; в левой руке я всё ещё держал мемуары актёра. Зеркало снова стало просто зеркалом, а какофония безумия и муки сменилась утренней тишиной Тусона.

В комнате я сел в кресло, наклонился вперёд и уткнулся лицом в ладони. Дышал глубоко, ожидая, когда сердце успокоится.

Чем бы ни было это видение, оно оказалось ориентационным фильмом для нового рекрута — для меня, — а также призывом к долгу и срочным предупреждением: тайная война может вскоре вырваться наружу и стать конфликтом куда большего масштаба, возможно — перерасти в Армагеддон.

Мне казалось: если я не отвечу на этот призыв к битве, война всё равно придёт ко мне. Это вопрос судьбы. Если показать судьбе средний палец и уйти, на этом дело не закончится. То, что должно случиться, всё равно случится. Злонамеренные существа, которым я имел шанс противостоять, раздавят меня без сопротивления. Так работает рок. Красоты в этом нет. Я не горел желанием вытаскивать из камня меч Экскалибур, но если я этого не сделаю, камень вместе с мечом покатятся вниз по склону и расплющат меня.

Чтобы подготовиться к тому, что впереди, мне нужно было узнать больше о том, как я оказался в люльке на пустынном шоссе.

Я встал и выбросил мемуары актёра в мусорное ведро.