Я принял душ настолько горячий, насколько мог выдержать, вытерся, натянул пижаму, лёг — и заснуть не смог. Тишина словно тёрла мне нервы наждаком. Я понимал, что никакой монстр не крадётся ко мне во тьме, и всё же сама эта тишина казалась доказательством его скрытности. Минуту за минутой я всё сильнее — нелепо, иррационально — убеждал себя, что где-то рядом, свернувшись для броска, притаилось нечто и слушает меня, пока я прислушиваюсь к нему.

Я включил кабельный канал и лежал, глядя телемагазинную рекламу — про деревянные мешалки-спёртлы, бельё с медной пропиткой и средства от поноса.

Это прозвучит странно, но, пожалуй, не страннее всего того, что я уже написал: я больше не знал себя и находил нового себя слегка пугающим. За один день я стал сам себе чужаком — совсем не тем парнем, который утром накануне встал с постели и поехал на работу в журнал Arizona!. Дорога в будущее, которую я так давно себе рисовал, завяла и исчезла в дикой чаще недавних событий, и я не мог представить, куда выведет новая тропа. Я убил двоих федеральных агентов машиной — пусть и защищаясь. Я был в бегах. Я был помолвлен. Типа того. Я видел монстров. Мир не изменился; но моё понимание мира пережило настолько радикальную правку, что вслед за ним переписало и меня. Меня тревожила мысль, что мне предначертано стать воином. Я не видел себя воином. Я не хотел быть воином. Я просто хотел избегать поноса, наслаждаться пользой для здоровья от белья с медной пропиткой и иметь свою маленькую кухню с коллекцией спёртлов. Однако таинственные силы, вмешавшиеся в мою жизнь, могли не оставить мне выбора. Мне, возможно, придётся стать воином — или умереть. Конечно, если я стану воином, я почти наверняка умру, потому что эта роль мне не подходит.

С другой стороны, какая бы загадочная сила ни взяла меня впервые под контроль в тот день, когда я нашёл монету, она, похоже, была благожелательной. Да, она мной манипулировала — но сперва, чтобы подготовить меня к побегу от пауков-плетущих-сеть из ISA, а потом — чтобы буквально впечатать меня в жизнь моей потрясающей и забавной будущей невесты. Если я изменился, то, может быть, мне нужно было измениться, чтобы приспособиться к правде о мире и выжить. А если я и вправду служу какой-то странной силе, то, может быть, эта служба окажется более удовлетворяющей, чем писанина про гниющие здания у призрачного перекрёстка заброшенных шоссе — даже при всей захватывающей прелести такого материала. Может быть, мне следует жить по старой поговорке, любимой калифорнийцами: «Плыви по течению», — хотя ровно то же самое происходит с дохлой золотой рыбкой, когда ты смываешь её в унитаз.

Я оставил телевизор включённым вместо ночника, убавил звук и наконец заснул на рекламе юридической конторы, которая жаждала выбить для меня заслуженную компенсацию, стоит мне лишь свалиться с длинной лестницы в каком-нибудь торговом заведении — или же мне повезёт и мою машину сзади протаранит и одновременно ударит в бок пара восемнадцатиколёсных фур под управлением безрассудных сотрудников бессердечной транспортной компании.

Снов я не помнил и кошмаров не видел. Но утром всё равно будет миг ужаса.

В 7:12 я проснулся под рекламу масок для лица с медной пропиткой — для тех, кто хочет быть готовым к следующей пандемии, или же прикипел к этому модному аксессуару, ставшему популярным в прошлый кризис. Это ещё не был тот самый упомянутый ужас.

Поскольку я помылся ещё перед сном, оставались лишь некоторые непредставимые к упоминанию дела в ванной. По привычке я взял с собой книгу. Несколькими днями раньше, в Финиксе, когда обстоятельства заставили меня поспешно собирать чемодан для бегства от неведомо чего, я сунул туда мемуары знаменитого актёра. В названии было слово «любовь», но, судя по первой главе, книга была о том, сколько людей он ненавидит и почему он ненавидит их с такой клокочущей страстью. Добро пожаловать в утопию.

Положив книгу на тумбу у раковины, я вымыл руки и побрился своей аккумуляторной бритвой. Разглядывая лицо — бдительно выискивая, не пропустил ли где щетину, — я боковым зрением уловил странность: в зеркале не было видно мемуаров актёра. На тумбе книга лежала, а в отражении тумба была пустой. Моё беспокойство было скорее от недоумения, чем от страха. Я положил ладонь на том — не потому, что сомневался в его существовании, а словно пытаясь исправить нелепое расхождение между реальностью и изображением в зеркале. С ладонью на книге я снова посмотрел в зеркало и увидел, что том, который я ощущал пальцами, всё так же отсутствует в отражении.

Пока я, не веря глазам, смотрел на это, из отражения исчезли и я сам, и ванная комната мотеля вокруг меня. Зеркало стало окном в тенистый подземный проход, лишь частично освещённый жутким мерцанием, пульсирующим из комнат по обе стороны.

Дальше началось нечто, похожее на смесь буквального и метафорического — будто меня втягивали в откровение столь сложное и глубокое, что его истина не могла быть передана обычными образами и уж тем более словами; только языком визуальной символики — самой крайней и неотложной, способной достучаться до подсознания и дать ему ответы, которые оно поймёт не сейчас, а спустя недели и месяцы.