После рассказа Кэти о том, как она потеряла свою семью, Либби не прибегает к банальностям, а погружается в задумчивое молчание.

Тьма неприветлива, час поздний, и городок, к которому они идут, невелик и не славится ночной жизнью, однако продвигаются они так хорошо, что Кэти уже ждёт, что вот-вот увидит огни берега.

Она думает о мощности заряда. Если это небольшой боеприпас и он заложен на глубине четырёх этажей под Рингроком, то взрыв может обратить большую часть комплекса в пыль, копоть и лужи расплавленной стали, испарить материнскую массу Молоха, как и задумано, — и почти не причинить вреда за пределами острова. Но в последние десятилетия у многих, кто стоит у власти, заметна склонность к гигантомании во всём: если небольшое решение даёт девяностопроцентный эффект, то программу в десять раз масштабнее считают единственным способом решить проблему полностью. Столкнувшись с угрозой злобного инопланетного существа, способного уничтожить человеческий род, выберут ли политики взвешенные рекомендации экспертов — или, наоборот, постараются набить в систему самоуничтожения Рингрока как можно больше разрушительной силы? Если это не заряд, который можно было бы назвать тактическим, а, скажем, крушитель мегаполисов, способный сравнять Лос-Анджелес с землёй от центра до Беверли-Хиллз, тогда Оук-Хейвен и Лестница Иакова получат ударную волну и, возможно, загорятся от края до края. Даже в этом случае ущерб на материке должен быть небольшим или вовсе нулевым — если не считать последствий радиации.

Всегда двигайся.

Наконец Либби говорит:

— Куда бы мы ни пошли, если мы вообще проживём достаточно долго, чтобы куда-то пойти, я хочу быть с тобой. Это… это возможно?

— Милая, ты меня почти не знаешь.

— Я знаю достаточно. Ты… настоящая. Ты умеешь решать проблемы.

— Но у твоей семьи на это наверняка будет свой взгляд.

— Была только Роли и Франческа. Какая это семья. По-моему, они завели меня потому, что с ребёнком их резюме выглядели солиднее. Звучит зло и глупо, но, кажется, это правда.

— У тебя ведь должны быть ещё родственники.

— Бабушка Жизель. Мамина мама. Ей восемьдесят четыре. Она живёт в Париже.

— Она будет беспокоиться.

— В последний раз я видела её, когда мне было шесть.

— И всё же…

— Они с Франческой были в ссоре. Уже почти шесть лет не разговаривают.

Раньше девочка не казалась маленькой. А теперь вдруг кажется — маленькой и внезапно хрупкой.

— И больше никого? — спрашивает Кэти.

— У Роли были младший брат и сестра.

— Один из них…

— Ундина умерла от передозировки в тридцать семь. Проктору сорок восемь. Я к нему ни за что не поеду.

— Почему?

— Он приезжал к нам в Оук-Хейвен, когда мне было девять. Мне казалось, я ему правда нравлюсь. А нравилось ему меня лапать.

— Он к тебе приставал?

— Нет. За задницу хватал, вроде как в шутку. Клал руку мне на бедро и держал. Делал массаж шеи, которого я не просила. Любил, когда я сидела у дяди Проктора на коленях. Но чего он на самом деле хотел, это было видно по глазам.

— Господи боже.

— Мне было всего девять, но я быстро всё поняла. Он мерзкий. — Она встаёт на цыпочки, чтобы наклониться вперёд и посмотреть на компас. — Я пойму, если ты не можешь. В смысле, у тебя и так на руках столько всего, всё, что с тобой случилось, — этого уже слишком много. Просто я боюсь, что они могут сделать со мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Если поймут, что я знаю про Рингрок, про Молоха — про всё.

— Скоро об этом узнает весь мир.

Либби косится на Кэти; глаза у неё слабо поблёскивают в свете подсветки компаса.

— Думаешь, они признают, что бомба была их? Почему бы им не свалить всё на террористов? Придумать совсем другую историю о том, какие исследования велись на Рингроке, сделать вид, будто это был такой объект, который какая-нибудь группа психов могла захотеть взорвать.

— Это ядерный взрыв на американской земле. Чтобы уничтожить экзистенциальную угрозу. Слишком крупно, чтобы замять. Слишком много людей в это посвящено.

Девочка смотрит вперёд, не сбиваясь с курса.

— Они держали Молоха в тайне больше семи лет. Разве теперь кто-то вообще берёт на себя ответственность за то, что накосячил? Может, говорят, что берут, — но правда берут? Разве не пытаются скрыть правду или свалить вину на других?