Кэти не интересуют ни печенье, ни телевизор, ни журналы.

Ей нужны только кофе и мужество, а второго в эти часы дозора порой остро не хватает.

Мягкий ковёр — сапфирово-синий, деревянная панель внизу стен — тёмный орех, сами стены — более бледного оттенка синего, потолок из акустических плит — белый. Картины подобраны так, чтобы навевать покой и создавать ощущение вечности: широкий луг, уходящий к далёким деревьям, весь залитый золотистыми сумерками; лес секвой, где в лучах света видны папоротники, словно усыпанные драгоценностями недавнего дождя.

Тишина здесь глубокая, глухая, и лишь едва слышный шум, в котором Кэти не сразу узнаёт звук пламени, питаемого струями газа под давлением.

Когда проходят часы, консультант по работе с горем по имени Ариэль приносит Кэти урну с прахом Ави. Бронза тёплая от содержимого. Ариэль, похоже, понимает, что этой вдове не нужны утешительные банальности и что лучше всего ограничиться самым простым добрым пожеланием.

Чёрный Cadillac Escalade с тонированными стёклами выезжает за Кэти с парковки похоронного дома. Хотя на машине есть номера, она даже не пытается их записать, потому что никому из властей это не будет интересно. В эти дни за ней следят повсюду, и те, кто ведёт наблюдение, хотят, чтобы она это знала. Она едет прямо домой, чтобы поставить урну рядом с теми, где хранится прах её дочерей.

Поздним днём она приезжает на кладбище, где похоронены её родители. На пригорке ярдах в пятидесяти от неё, между двумя величественными финиковыми пальмами, стоит мужчина и наблюдает за ней в бинокль.

Они не станут устраивать ещё один наезд с бегством или какой-либо иной несчастный случай, потому что, при всём их огромном влиянии на прессу, ещё остались журналисты, которые сочли бы своим долгом расследовать очередную преждевременную смерть.

Она уверена, что её телефонные разговоры прослушиваются. Она подозревает, что всё, что она может сказать кому угодно в уединении собственного дома, будет подслушано.

У неё нет друзей, которые могли бы принести свет в эти тёмные дни. Кто-то предпочёл держаться подальше, лишь бы не попадаться на глаза опасным людям. Других, похоже, предупредили, и они отнеслись к предупреждениям серьёзно. Ради безопасности тех друзей, что действительно оказались настоящими, Кэти сама отстраняется от них: они слишком наивны, чтобы понять неумолимое зло — и риск для них самих, исходящий от тех, кто прикрывает сенатора, его сына и безумных дружков этого сына.

Хотя они не осмеливаются подстроить несчастный случай, её враги могут попытаться убить её так, чтобы представить её тело в убедительной инсценировке самоубийства. После всего, что она потеряла, никто не станет спорить, что она вполне подходит на роль человека, способного покончить с собой. Неделями она надеется, что они попробуют: отключат её сигнализацию и проникнут ночью тайком, принеся с собой всё, что нужно, чтобы усыпить её без следа от укола, вставить трубку ей в горло, когда она потеряет сознание, и скормить смертельное количество капсул Nembutal или Seconal. Она хорошо вооружена и настороже, а закон нельзя вывернуть настолько, чтобы объявить её преступницей за убийство тех, кто врывается в её дом.

Но они не приходят ни ночью, ни при свете дня, хотя и не прекращают следить за ней. В конце концов она убеждается, что её единственная надежда на покой, на избавление от постоянного страха — отступить, тем самым убедив их, что в душе она кролик, а не волк. Лестница Иакова ждёт её.

Кто идёт?

Кэти знает свой остров и днём, и ночью, знает его так, словно родилась здесь: каждый день часами бродит по нему и в хорошую погоду, и в дурную, в залитые солнцем летние дни и в лютый холод, потому что это всё, что у неё есть от мира, и всё, что, как она ожидает, у неё когда-либо будет, — будто она потерпела здесь кораблекрушение и шансов на спасение у неё не больше, чем если бы это был атолл в южной части Тихого океана, а на дворе стоял 1650 год. Но в эту ночь остров знаком ей лишь так, как во сне странно знакомы места, где ты никогда не бывал. Либби рядом, они спешат прочь от повреждённого дома, которого её лишили, и Кэти водит лучом Tac Light, примотанного к руке, а значит, и стволом AR-15, который держит наготове, по двору. Порождения, разросшегося в подвале, она не боится: скоро оно погибнет от собственного внутреннего хаоса — или ещё раньше, когда этот край архипелага внезапно, на краткий миг, станет ярким, как солнце. Она боится лишь того, чего не может предугадать: других проявлений Молоха, если глубинные бомбы были ответом на побег не одного слияния.