Экзистенциальная ли он угроза всему миру или нет, агент ISA всё равно представляет немедленную опасность для жителей этого города — для того, кого он ищет, если он вообще ищет кого-то конкретного, и для любого несчастного, кого судьба выведет ему навстречу. Выстрелы в эту бурю не могли остаться незамеченными, даже в этом торговом районе, где почти никто не живёт, но любая реакция наверняка будет запоздалой и сумбурной — слишком поздней, чтобы спасти следующего, на кого Зенон наведёт оружие.

Когда он исчезает на боковой улице, Кэти отъезжает от бордюра и с выключенными фарами мчится мимо патрульной машины и убитого офицера, мимо улицы, куда свернуло это пугало, сгорбившись навстречу тому нечестивому перерождению, что, возможно, ему суждено. В середине следующего квартала она тормозит и резко сворачивает направо — на парковку между зданиями. Ставит внедорожник под углом влево, переключает на парковку, затягивает ручник и глушит двигатель.

Её AR-15 стоит между сиденьем Либби и приборной панелью, и, когда Кэти берёт винтовку, Либби спрашивает:

— Ты собираешься его убить?

— В общем, именно так, — отвечает Кэти. — Присмотри за Майклом Дж.

Она вынуждена действовать не только потому, что Зенон убил полицейского и, возможно, является той самой биологической революцией, которую Молох семь лет готовил выпустить в мир за пределы Рингрока. Все последние события вырвали её из сна о вечном бегстве и вернули к реальности: в хорошо прожитой жизни нет никакого окончательного бегства — ни от обязательств, ни от ответственности не только за семью, но и за других, кого сметут жестокие. Она также ясно увидела: даже если у половины человечества такого чувства ответственности нет, их равнодушие не даёт ей права уходить в жизнь, замкнутую на собственной выгоде. Если бы когда-нибудь кто-то встал и заставил Лупо, Хамала и Паркера ответить за одно из их многочисленных преступлений — ещё до того воскресного утра в кафе-мороженом, — её родители, её девочки и её муж были бы живы. И теперь она должна стать этим кем-то — воплощением правосудия — ради тех, кто ещё не погиб от руки Зенона.

Либби хватает ружьё.

— Лис в безопасности. Я с тобой.

— Милая, нет, — говорит Кэти.

Девочка распахивает дверцу.

— Твой муж сказал: «Продолжай делать то, что правильно… иначе сама станешь одной из них».

— Тебе всего четырнадцать.

— Нет, мои родители никогда не давали мне побыть такой маленькой.

Кэти нужно быть для этой девочки примером, но она понимает и другое: стремление Либби доказать самой себе, на что она способна, — тоже необходимость. Таковы требования человеческой природы: они позволяют героизму возникнуть даже там, где он соседствует с трагедией.

Парковка с рядами размеченных мест слева и справа соединяет Мейн-стрит с переулком. Пока Кэти и Либби спешат к служебному проезду за магазинами, ветер налетает порывами поверх крыш, мечется между зданиями и свистит в улицах, а тяжёлый дождь поднимает многоголосие воды — в верхних жёлобах, в водосточных трубах, в ливнёвках, — но сирен всё ещё не слышно: никакая процессия правосудия пока не спешит к убитому офицеру, чью кровь буря уже разбавляет водой.

Они сворачивают направо в тёмный переулок. Улица, на которую убежал Зенон, — в полуквартале к западу.

Пять дней назад: бабушкина кухня

Бабушка Джана Гаспарелли когда-то была стройной черноглазой красавицей с шелковистыми чёрными волосами; теперь же, в восемьдесят девять, она — настоящая кадка, с бюстом, который время превратило во внушительную полку, удобную опору для скрещённых на груди рук. Её глаза — чёрные оливки в хорошо вымешанном тесте лица, а волосы не белые, как можно было бы ожидать, а местами бледно-жёлтые, с проседью, словно она моет их мочой, а напоследок присыпает сажей из пульверизатора. Из всего, чего не увидишь на фотографиях шестидесятилетней давности, сильнее всего поражают её руки: тогда они были тонкими, женственными, а теперь — и уже десятилетиями — такие, что впору портовому грузчику, будто большую часть жизни она тайком от всех тягала штангу у себя в спальне. В наши дни большинство бабушек носят розовые спортивные костюмы или что-то в этом роде, но бабушка Джана упрямо ходит в домашних платьях, словно на дворе всё ещё 1955 год, — хотя где она находит достойные наряды фасонов той ушедшей эпохи, да ещё своего размера, загадка не меньшая, чем происхождение Стоунхенджа.

Она — бабушка Роберта Зенона по материнской линии, и он обязан ей всем. Сорок один год назад, когда ему было всего пять, его мать, Паломита, умерла от передозировки героина. Поскольку Паломита утверждала, что отца звали Аристотель Зенон, именно эту фамилию она и навесила на сына. Никому так и не удалось найти такого Аристотеля, который согласился бы — или отказался бы — признать, что Бобби его отпрыск. Бабушка Гаспарелли без единой жалобы взяла мальчика к себе. Ей тогда было сорок восемь, и уже пять лет как она овдовела.