По натуре Ави не злой человек. Но невыносимое горе может стать рассадником ярости — особенно для мужчины, который чувствует ответственность не только за тех, кого должен защищать, но и вообще за торжество зла. Возможно, эта несвойственная ему ярость делает его менее осторожным, чем обычно; а возможно, сейчас такое время, когда всякий, кто ищет в нынешней тьме честного человека, наверняка износит столько фонарей, сколько сможет себе позволить. Хотя Ави понимает, что журналисты ничуть не меньше людей в любой другой профессии готовы продать душу — за идеологию или за маммону, — он доверяется одному из них, который, судя по всему и по отзывам, человек прямой и честный. Он назначает встречу репортёру в парке на рассвете, где они могли бы быть всего лишь двумя мужчинами, бегущими по одной дорожке. В конце пробежки он передаёт репортёру флешку со всеми собранными доказательствами. Десять часов спустя Ави становится жертвой наезда: его сбивает человек на внедорожнике Porsche, летящем со скоростью больше восьмидесяти миль в час.

Машина угнана. Водитель бросает её в двух кварталах от места удара и уходит пешком.

Травмы Ави так тяжки, что он должен бы умереть на месте, но он держится — до того, чтобы в больнице попрощаться с Кэти и вырвать у неё Обещание: что она не сдастся отчаянию, что будет жить.

Водителя Porsche так и не находят.

Журналист не пишет ни слова о встрече в парке.

Часть пятая

Цель

Кухня

Дом был её крепостью. Кэти неохотно признаёт, что это изменилось. Но дом — не крепость, если в подвале что-то живёт и трудится там ради враждебной цели. Её спальня больше не место для отдыха, потому что именно оттуда всё, что обитает в нижнем царстве, может получить доступ на основной этаж. В мастерской ждёт незаконченная картина, которую она теперь знает, как завершить, но которую, возможно, уже никогда не успеет закончить; сейчас она не только не является возможностью достойно увековечить тех, кого она потеряла, а потом жить полнее, но ещё и служит гнетущим предостережением: быть может, в этом падшем мире примирение с утратой невозможно. Гостиная всегда была для неё самой нелюбимой комнатой, потому что само её назначение — быть общей, комнатой, где собираются с другими, а значит, минута за минутой напоминать, что она — и, возможно, всегда будет — одна, и три из четырёх кресел зарезервированы за теми, кто никогда не вернётся, чтобы занять их. Её безопасное пространство сузилось до кухни, и даже она теперь кажется не убежищем, а камерой, пока Кэти ждёт настойчивого стука в дверь или умоляющего, безумного голоса у одного из окон. Мать, ты там?

Майкл Дж. пьёт из миски с водой, которую она для него поставила, а потом сворачивается на диванной подушке, принесённой ею из гостиной. Он минуту смотрит на неё, словно дивится союзу, к которому их принудили эти ведьмовские обстоятельства. Затем опускает подбородок на лапы, закрывает яркие глаза и переходит на медленное, ритмичное дыхание спящего, погружённого в глубокий сон без сновидений.

Кэти сидит при свечах за столом и водит пальцем круг за кругом по ободку бокала, который принесла из мастерской. Хотя прошлой ночью она спала меньше пяти часов, она уверена, что предстоящей ночью не заснёт: боится проснуться и увидеть напротив себя ухмыляющееся привидение.

Глядя на лиса, Кэти размышляет о стоическом нраве всех земных созданий, кроме человека. Их жизнь коротка и тяжела и всегда затенена угрозой; они переживают голодные периоды, когда, добывая корм, не находят ничего; они переносят болезни, не понимая, от чего страдают; они видели, как других пожирает кто-то крупнее, с более острыми зубами. И всё же, несмотря на всё, чего им следует бояться, они спят так, будто в бессознательности они в безопасности, и встречают каждый новый день с воодушевлением. Они спариваются, вылизывают детёнышей, играют; лисы особенно охотно резвятся в лисьих играх. Кто-то говорит, что их неведение о смерти и инстинкт обеспечивают им эту жажду жизни. За годы наблюдений за животными на Лестнице Иакова Кэти пришла к убеждению, что — вопреки распространённому мнению — животные знают, что такое смерть. Их довольство своей долей обеспечивает не неведение. Скорее, похоже, они знают нечто крайне важное, что человечество забыло; это знание их утешает.

Сделав глоток вина, она замечает, что ободок бокала влажный. Когда она ведёт по нему кончиком пальца, возникает звук — серебристый, как колокольчик, и при этом жуткий, словно его извлекает терменвокс, тот инструмент, который так часто использовали в очень старых фильмах эпохи Карлоффа и Лугоши.

И вдруг шёпот возвращается. Как и прежде, он кажется хором голосов — словно угрозы толпы, скандирующей обещания насилия на митинге где-нибудь на далёком стадионе.

Она отставляет бокал и встаёт. На этот раз звук идёт не со всех сторон — у него есть локальный источник.

Её тянет к раковине, и она смотрит на сливную решётку, сквозь отверстия которой поднимается шёпот.