Хотя глаза уже привыкли к темноте, в комнате так черно, что она различает только зелёные цифры на табло и бледный прямоугольник плиссированной шторы на окне.

Луна высоко и скоро станет полной. Если бы этого лунного светильника не было, одного звёздного света, возможно, не хватило бы, чтобы отличить окно от стены.

Она лежит на спине, прислушиваясь к глубокой тишине. Она не слышит ни собственного сердца, ни даже ритма медленного, неглубокого дыхания.

Может, сон свернул в неприятную сторону и заставил её стряхнуть с себя сон. Если так, она его не помнит.

Тишина держится.

Ещё каких-то три года назад, когда Кэти было тридцать три, такая тишина убаюкала бы её снова. Теперь непрерывная тишина может казаться ей такой же подозрительной, как любой звук, который её нарушает.

Чтобы не заработать бессонницу, она закрывает глаза и пытается удержать ум на запомнившихся образах спокойствия, на картинах, которые всегда её успокаивают. Снежно-размытая «Городская сказка» Чайлда Хассама. «Натюрморт с зажжённой свечой» Питера Класа. Она останавливается на этой удивительной, волшебной работе Джона Сингера Сарджента — «Гвоздика, лилия, лилия, роза».

Что-то ударяется о стену дома — мягкий глухой стук.

Кэти открывает глаза, садится на край кровати. В изумрудном свете цифр на табло она берёт в руку пистолет.

За первым звуком следует более тихий. Кажется, он доносится со стены, где окно.

Она легла спать босиком, но в джинсах и футболке — на случай если драма, что взбудоражила вечер, окажется лишь первым актом. Она встаёт, сжав пальцы ног в коротком ворсе ковра навахо.

Тишина возвращается, держится минуту, две — но она ей не верит.

На этом острове нет крупных животных — ни оленей, ни рысей, уж тем более медведей, — которые могли бы тереться о дом или стукнуться о него. Самые крупные хищники на Лестнице Иакова — рыжие лисы. Немногие совы охотятся по ночам и в полёте бесшумны; сидя на насесте, они либо выкрикивают свой фирменный клич, либо не подают голоса вовсе.

Осторожно обходя кровать, Кэти в темноте пробирается к окну.

Сойдя с ковра, она ощущает под ногами прохладный дубовый пол; холодок на мгновение пробегает от ступней по позвоночнику к затылку. Когда она делает шаг перед окном, скрипит половица.

Лунного света на западной стороне дома достаточно, чтобы сквозь стекло отбрасывались бледные тени защитных перекладин — на полупрозрачную ткань шторы.

Створчатое окно — квадрат тридцать на тридцать дюймов, достаточно большой, чтобы в него пролез незваный гость, если бы не перекладины, делящие проём на четыре квадрата. Каждая четверть — всего пятнадцать на пятнадцать дюймов.

Она стоит и смотрит на большой, смутно отпечатавшийся знак «плюс», прислушиваясь. Раньше, когда она была снаружи, поднимался лёгкий ветерок. Если он усилился до ветра, она его не слышит.

У неё перехватывает дыхание и учащается сердцебиение, когда сияние резко тускнеет и тени перекладин блекнут, пока не становятся почти неразличимыми — будто кто-то подошёл вплотную к окну снаружи и заслонил лунный свет.

Кэти корит себя за то, что так легко пугается. Ничего не произошло, кроме того, что полоска облака прикрыла часть яркого, изрытого кратерами диска.

За шторой что-то щёлкает по оконному стеклу.

Вздрогнув, она втягивает воздух, но палец так и не перемещается с предохранительной скобы на спуск. Скорее всего, дует лёгкий ветер и просто швырнул в стекло сухой ломкий клочок чего-то.

Клик, клик. Клик, клик, клик.

То ли ветер разыгрался, то ли кто-то проверяет стекло. Но зачем проверять его, если перекладины не дадут войти даже в том случае, если стекло разобьют?

Клик, клик.

Если там кто-то есть, он не может её дразнить, зная, что она стоит по эту сторону окна, — ведь здесь нет света, который выдал бы хотя бы самый смутный её силуэт.

Клик, клик, клик.

В начале лета июньские жуки целую неделю-другую бьются в окна, пока не выбьются из сил, но для этих жуков ещё слишком рано.

Она ждёт. Она слушает. Снаружи становится светлее, и тени перекладин снова темнеют на шторе.

Так что расслабься. Это всего лишь облако, которое теперь развернулось, отступило от луны. И ветерок — всего лишь ветерок, несущий то или это.

Кэти нащупывает шнур шторы и находит его.

В толстых каменных стенах этого дома окна утоплены в глубокие ниши, на уступы которых могли упасть принесённые ветром кусочки мусора. Лунный свет теперь, пожалуй, достаточно яркий, чтобы она увидела, что именно ударилось о стекло.

Она уже собирается потянуть за шнур, поднять штору — но медлит. Она не понимает, почему не рвёт его вниз. Вернее, понимает, но не хочет признаться себе в тревоге, потому что, чёрт возьми, она не из тех женщин.

Шорох где-то в другом месте дома отвлекает её от окна, и шнур выскальзывает из её руки.

Пытливый ум