— У вас успешная карьера — такой многие женщины позавидовали бы. С наследствами, страховыми выплатами и вашими сбережениями вы можете остаться здесь — конечно, в новом доме, — но в хорошем районе, где у вас будет вдохновение, которое только город и может дать художнику.

— Эндрю Уайет часть года жил в сельской Пенсильвании, вторую часть — в сельском Мэне, — говорит Кэти.

Доктор Уинн-Сперри на миг сжимает губы, будто досадуя на то, как трудно выстроить ответ. Потом говорит:

— Кэти, я достаточно хорошо вас понимаю, чтобы знать: вы стремитесь к признанию.

— Нисколько. Больше нет.

— К признанию честному и заслуженному, — настаивает доктор. — Вы хотите писать такое, что останется. Откровенно говоря, я не знаю никого, кто коллекционировал бы Уайета. И вы ещё так молоды, только входите в самые творческие десятилетия жизни — вы не можете просто взять и отказаться, уйти прочь от своей карьеры.

— Я буду писать и дальше. Просто мне неинтересны продажи, выставки галерей, интервью, вся эта художественная тусовка. Несколько лет — а может, и всегда — я хочу писать только для себя.

Уинн-Сперри смотрит в окно — на городскую панораму, на жизнь, в которую она сама так яростно врастает, что любой портрет, использовавший её как модель, мог бы, с символическим замыслом, изобразить её марширующей по проспекту, где небоскрёбы заметно изгибаются от неё прочь, покорённые её решимостью.

— Вы прошли через ад, — говорит доктор. — Многие сломались бы навсегда от того, что случилось, но вы не из большинства. Да, сейчас вы озлоблены, вы потерялись…

— Я озлоблена, но я не потерялась. Мне больно. Горе. Пустота. Тупая, злая, чёртова иррациональность всего этого. Страх.

— Всё это вы должны чувствовать, вам нужно это чувствовать. Но как бы трудно ни было поверить, даже горе не всегда будет таким острым, как сейчас. Горе становится печалью, а печаль становится…

— Выносимой, — говорит Кэти. — Я подозреваю, что печаль вдохновляет искусство лучше любого города.

После паузы Уинн-Сперри говорит:

— А как же Обещание, которое для вас так важно? Как вы можете хранить его в одиночестве, в замке, окружённом рвом?

— Это озеро, а не ров. Широкая вода, далеко за устьем реки. Тихая. Я буду жить — писать для себя и для них.

Уинн-Сперри смотрит на Кэти с жалостью.

— Для них… кто никогда не увидит того, что вы напишете.

— Увидят, — говорит Кэти. — И потом, это не мрачный замок, а всего лишь бунгало. По-моему, Джо Смит построил это место как свою защиту от Дахау, как убежище от самой возможности его.

Уинн-Сперри откладывает ручку и блокнот — не написав ничего.

— Дахау, Освенцим — прошлое осталось в прошлом. Вы молодая женщина, у вас есть будущее, если вы его хотите.

Кэти подаётся вперёд на стуле.

— Вы правда верите, что прошлое осталось в прошлом? Мне кажется, прошлое может оказаться нашим будущим — что мы скатываемся назад, в эпоху лагерей смерти. А те, кто закладывает основание для новых Дахау, новых Освенцимов, делают это под именем сострадания, прогресса, справедливости, процветания. Из тяжёлых уроков, которые человечество должно было усвоить, мы не усвоили ничего. Мы всё так же становимся добычей демагогов, невежества самоуверенных, ярости утопистов — как такие люди могут привести мир куда-нибудь, кроме его конца?

Доктор тянется к Кэти.

— Я за вас тревожусь.

Кэти сжимает протянутую руку.

— А я — за вас.

Лисы

Туман поднимается к жару солнца не одним сплошным занавесом, а длинными, ватными, декоративными гирляндами искусственного снега, будто их сняли с сосен, словно те — рождественские ёлки, которые после праздников раздевают.

Пока дымка поднимается и чахнет, лес проясняется, пусть и становится лишь чуть светлее. Тени заостряются, будто их правили о шарфы тумана. Свет, просеянный сквозь переплетённые сучья стойких вечнозелёных, сквозь вот-вот распускающиеся ветви платанов и клёнов, размыто пробирается к лесной подстилке, раскрашивая всё не столько откровением, сколько тайной.

Главная тропа, по которой идёт Кэти, не прямая: она вьётся с юга на север, добавляя чуть меньше четверти мили к пути, который иначе занял бы полмили. Барвинок малый, жимолость, ленточная трава, снежная ожика, лапчатка, рано оправляющаяся после зимы, — остров предлагает богатейшее разнообразие растений, куда больше, чем она способна назвать, и подлесок густой.

То тут, то там в лес вторгаются скальные выходы, местами задрапированные миртом или японской лианой с пурпурными листьями. Дальше к северу, в более мелких водах архипелага, многие острова — осадочные, сложившиеся из ила, веками накапливавшегося; но её убежище рождено из хребта коренной породы, которая кое-где показывает наружу несколько своих позвонков.