— Да, на материке мы это слышали, но у нас не было такого места в первом ряду, как у вас. Спите спокойно. Никаких настоящих взрывчатых веществ не было.

— Звучало как глубинные бомбы.

— По словам EPA, весь этот грохот был — цитирую — «всего лишь механическими звуковыми устройствами, имитирующими звуковые волны, создаваемые взрывами». Они проводили эксперимент, чтобы понять, в какой мере звук влияет — положительно или отрицательно — на водоросли.

Она говорит:

— Зебровые мидии, которых десятилетия назад занесли сюда, очистили воду.

— Ещё бы. Но EPA хочет найти способ справляться с водорослями, который не потребует запускать в воду чужеродный вид.

Кэти не говорит, что EPA несёт чушь. Линдблом явно из тех наивных душ, которые верят тому, что власти говорят им от имени науки. В наши дни «наука» часто не более чем прикрытие. Она не спрашивает его о дронах. Если бы на материке знали о дронах, он бы сам выложил любые выдумки, которые сочинили жители Рингрока, чтобы объяснить их.

Улики

Прежде чем поднять шторы на окнах, Кэти стоит перед холстом, закреплённым на мольберте в её студии. Маникюрный салон, магазинчик мороженого, пиццерия.

Трудностей в том, чтобы насытить эту будничную сцену правдой и смыслом, — множество. Цветом как инструментом ей пользоваться нельзя. Она должна оставаться верной краскам реального торгового ряда, который пишет. Потому что она не станет — не осмелится — пытаться изобразить смысл буквально, ей приходится подбираться к правде этого места через символику, подтекст и намёк. А средства, которыми она может этого добиться, ограничены светом, тенью и отражением.

Работая карандашом, гиперреалистично рисовать воду во всех её бесчисленных состояниях — трудно. Стекло окна — не легче. И если карандашная работа и без того может быть изнуряющей, то передать воду и прозрачное стекло в её манере, да ещё акрилом, — ещё куда сложнее.

Витрины дают много стекла. Небо проясняется, серые облака прорезает синева; на асфальте стоят лужи, и кроме окон появляются ещё и зеркальные поверхности. Со светом и тенью она справится. Отражения могут её погубить.

Она проходит по дому, поднимая шторы. Ни у одного окна никто не ждёт.

В спальне она продевает кобуру на ремень и вставляет в неё 9-миллиметровый Glock.

День прохладный. Она накидывает бежевый спортивный пиджак и кладёт два запасных магазина в карманы. Она не всегда носит скрытое оружие, выходя наружу. Отныне будет.

Она выходит из дома и запирает дверь.

За ночь над озером поднялся туман. На востоке, над морем атмосферы, солнце не такое свирепое, как обычно, — скорее яркая луна. Ленивые струи мглы завихряются над Лестницей Иакова, словно видение какого-нибудь будущего потопа, который её затопит.

Обойдя дом кругом, она не находит ни следа там, где почва достаточно мягкая, чтобы принять отпечатки.

Туман приглушил утро, задавил почти все звуки, удержал птиц в молчании — в гнёздах и на ночных насестах.

Сзади, у дома, она замечает участок водосточного жёлоба, который — хотя и всё ещё держится на карнизе — погнут, а раньше не был. Она вспоминает вибрирующую ноту, которую издал жёлоб, когда прошлой ночью нарушитель, закончив исследование крыши, ушёл прочь.

Под кухонным окном земля разрыта; вокруг разбросаны вывороченные кочки травы. Иногда вороны так рвут дёрн, когда выискивают личинок.

Но остановиться её заставляет аммиачная вонь. С таким она ещё не сталкивалась.

Пятно травы и выщербины оголённой земли, примерно шести футов в поперечнике, имеют порошистый, будто припорошенный инеем вид, не связанный с туманом. Наклонившись рассмотреть, она видит нечто, похожее на ложную мучнистую росу. Однако плесень должна пахнуть затхло, а не отдавать едким щелочным запахом, и уж точно не должна так буйно чувствовать себя под открытым небом.

Поражённый участок находится прямо под перекошенным жёлобом, но это ещё не значит, что между ними есть связь. После странных событий вчерашнего дня и ночи она склонна подозревать то, что в любой другой день показалось бы обыденным.

Жизнь на маленьком острове в здешних широтах требует держать под рукой запас фунгицида. Позже, когда туман рассеется, она вернётся сюда и обработает поражённое место, если понадобится. Скорее всего, как только мгла уйдёт, этот грибок — если это вообще он — быстро погибнет под прямыми солнечными лучами.

У края переднего двора бетонные ступени исчезают в тумане, который у воды становится гуще. Лодочного сарая внизу не видно, хотя она слышит, как озеро мягко плещет о глубокую постель отполированных приливами камешков и камней, образующих берег.

Пока она спускается, ей навстречу поднимается новая вонь — иная, чем за домом: слабее и куда более знакомая.

Внизу видимость — футов десять или двенадцать. Она отворачивается от причала и выходит на пляж, где галька настолько плотно слежалась, что под ногами лишь чуть-чуть шевелится.