Больше двух лет назад, когда Кэти впервые прослушала рассказ Таннера Уолша о хождении во сне, эта история значила для неё не больше, чем подтверждение того, что падение этого человека — из знаменитостей в никому не нужные — усугублённое годами изоляции, сделало его озлобленным, возможно, слегка не в себе и склонным к самодраматизации. Теперь, после событий на Рингроке и флотилии дронов, которые, должно быть, прилетели именно оттуда, его слова отзываются в ней так, как прежде не отзывались.

Она предполагает, что должна быть и следующая запись. Наверняка Уолш ещё размышлял об этом событии, которое подтолкнуло его почувствовать себя «избранным для особой роли». Она перебирает кассеты, пока не находит одну с подписью «СНЫ».

Запись на новой кассете была сделана двумя утрами позже последней записи на предыдущей. После ничем не примечательной ночи Уолш пережил ещё одну, во время которой ему снова приснилось, что кто-то зовёт его на Рингрок — тот, кого «там считают мёртвым, но кто не мёртв». Он снова ходил во сне — как и прежде, только в этот раз босиком с первого же шага.

— Во сне я внезапно обнаружил себя в ночи — парящим над домом, затем скользящим над лесом, накреняясь и разворачиваясь с помощью рук, в состоянии восторга — как в тех снах о полёте, какие переживают большинство мальчишек-подростков. Само собой, ничего столь же упоительного мне не снилось десятилетиями. В конце концов я обнаружил себя висящим в воздухе — футов на сорок и более над домом, лицом к Рингроку. Как и прежде, я чувствовал, что кому-то на том острове я нужен и понятен, что он знает мою ценность так, как в моей жизни её не признавал никто. Без слов он звал меня. Я знал, не будучи предупреждён, что если приду к нему на помощь, дар полёта останется со мной навсегда, и я верну себе тот статус и то признание, которые всегда должны были быть моими. Я опустился на землю перед домом. Эта сила была дарована мне лишь как демонстрация. Чтобы заслужить её, я должен был добраться до Рингрока по собственной инициативе. Я не могу передать, насколько эмоциональным был этот сон, насколько сильно я ощущал, что меня хотят, что мной дорожат, что меня любят. И всё же… всё же под моим восторгом — возможно, на уровне инстинкта — я чувствовал угрозу. Тем не менее я стоял там, мучительно тоскуя по Рингроку, — и проснулся, чтобы обнаружить: я не во дворе, а на берегу, стою босиком на каменистом пляже, и вода плещется у пальцев ног. Когда я понял, что мой полёт был фантазией, экстаз испарился. Меня накрыл страх. Если бы я не был человеком настолько здравомыслящим, насколько вообще доводилось живым, я бы обеспокоился своим душевным здоровьем. Но если что-то и не так — то не со мной. Не так с Рингроком. Местные говорили мне, будто это объект Агентства по охране окружающей среды, который они закончили строить за год до того, как я купил Лестницу Иакова. Может быть. Но когда я выхожу в интернет, чтобы поднять публичные документы, выясняется, что Рингрока словно не существует. Что-то здесь нечисто. Считаю необходимым узнать об этом месте всё, что возможно. Закончив эту запись, я отправляюсь на материк, в административный центр округа, и выясню, что говорят документы об этом загадочном острове. Я чувствую, что — через посредство какой-то необычайной силы — я избран тем писателем, чей талант достаточно велик, чтобы превратить этот материал в книгу исключительной важности.

Когда запись Уолша заканчивается, Кэти выключает маленький аппарат. Долго смотрит на него. Переводит взгляд на одно кухонное окно, закрытое шторами, затем на другое. Делает глоток вина.

Снаружи жужжаще-визгливый звук больших дронов постепенно усиливается: они возвращаются с дальнего конца Лестницы Иакова. Очевидно, они не нашли того, что ищут, но продолжают поиски.

Кто бы ни следил за камерами на дронах, он знает: Кэти дома — и относится к этому вторжению враждебно. Вспышка выстрела из её пистолета — возможно, уже лежащая где-то в видеоархивах, — доказывает, что она дважды стреляла по беспилотникам. Хотя ни в один она не попала, власти могут решить завтра нанести ей визит.

Кэти гадает, кто придёт и чего они от неё захотят. Если она скажет, что действовала на эмоциях — защищая свою собственность и опасаясь за безопасность, — это вряд ли вызовет у них сочувствие. Сейчас такое время, когда свободы хрупки. Те, у кого власть, громко и без умолку говорят о сострадании, но редко его проявляют.

Она включает диктофон, прибавляет громкость и слушает следующую запись Таннера Уолша — сделанную через семь часов после предыдущей, по возвращении из административного центра округа.