Они идут фалангой, параллельными рядами. Даже когда она сужает луч, чтобы он бил мощнее, машины кажутся бесцветно-серыми и плохо различимыми на фоне тьмы. В суровой тишине и в размахе этой операции чувствуется холодная уверенность, подтверждающая её подозрение: машины выстроены с интервалами, перекрывая ширину острова; их не меньше тридцати. Пересекая двор, они набирают высоту, готовясь к деревьям.

Кэти ловит себя на том, что бежит, пытаясь не отстать от дронов, — ею овладевает навязчивое желание сбить один из них. Размер, сложность и само количество этих машин словно доказывают: люди на Рингроке заняты каким-то необычайным проектом. И, очевидно, кто-то из их команды — или проникший туда чужак — украл нечто огромной важности, то, что нельзя было добыть, просто взломав их компьютеры. Им отчаянно нужно найти вора, и они верят, что он или она мог добраться до Лестницы Иакова — её острова, её дома. Она чувствует себя осквернённой. Похоже, они подвергли её риску. А если они такие же, как многие нынешние безрассудные и лживые сукины дети, они будут отрицать содеянное и прятать правду любой ценой. Если ей удастся захватить дрон, это будет доказательством.

Ей бы сейчас двенадцатикалиберный помповик с пистолетной рукоятью. Быстрый двойной залп картечью наверняка свалил бы дрон на землю.

Забежав вперёд фаланги, Кэти роняет Tac Light и берёт Glock двумя руками. Одна нога вперёд, другая назад — модифицированная стойка «равнобедренный треугольник», руки зафиксированы. Как и все остальные дроны, ближайший, надвигающийся на неё, без ходовых огней, но его серую геометрию можно различить на чёрном небе. Она ждёт, пока он окажется прямо над ней, нажимает на спуск — выстрел, потом второй, — но решает не стрелять в третий раз.

Вероятность того, что объект на Рингроке принадлежит государству — либо через военных, либо в партнёрстве с частным предприятием или университетом, — как минимум пятьдесят на пятьдесят, скорее восемьдесят на двадцать. Система правосудия в нынешнем виде не дала Кэти никакой справедливости. Если она собьёт дрон ценой в миллионы долларов, государственную собственность, и окажется в суде, у неё будет мало надежды выиграть — учитывая, что у федералов самый бездонный кошелёк на планете. Она может потерять всё — включая остров и, на какое-то время, свободу.

Если это случится, она не сможет сдержать Обещание. А единственная причина, по которой она каждое утро встаёт и с трудом продирается сквозь день, — сдержать его. Обещание — это всё.

Раздосадованная, она опускает пистолет. Смотрит, как ровно выстроенные дроны медленно тают на северо-востоке. С каждым ярдом они становятся всё менее серыми — машины растворяются в черноте. Их моторы и роторы продолжают вопить в ночь; источник звука теперь невидим, будто лес населяют отчаянные духи, не способные найти выход из этого мира, где тела, в которых они когда-то жили, давно истлели.

От тёмной воды тянет холодом. Едва заметный ветер пахнет прибрежной грязью, креозотом причала и чем-то, чему она не может дать названия.

Она подбирает Tac Light с земли и идёт назад к дому. На полпути останавливается и оборачивается, водя лучом по двору. Хотя дроны, похоже, прочесали эту территорию и остались довольны, Кэти чувствует… присутствие. И всё же — что бы она ни чувствовала — там никого нет.

На юго-юго-западе Рингрок по-прежнему сияет, как ярмарочная аллея аттракционов в разгар карнавала.

Мистик

Кэти моет тарелку и столовые приборы после ужина, убирает их на место.

Насекомоподобный хор дронов теперь едва слышен, но всё равно тревожит — как далёкий звук, который спящий мог бы принять за обычный звон в ушах, хотя на самом деле это предупреждение: сон перетекает в кошмар.

Кладовая открыта. Её взгляд цепляется за календарь, прикреплённый к внутренней стороне двери. Пасха уже прошла. Песах закончился. Клеточки с датами обещают спокойные недели — без событий более заметных, чем полнолуние через два дня.

Она больше не доверяет этому безобидному прогнозу. На острове она прожила два месяца, прежде чем поверила, что, возможно, недосягаема для зла. Два года она чувствовала себя в безопасности. Сегодняшние события поколебали это чувство — и она закрывает дверь кладовой.

Эти происшествия взболтали давний, осевший ил её страха. Хуже того — они зудят, не дают покоя. Она всегда старается избегать гнева: он ведёт отдельных людей к саморазрушению, а целые нации — к гибели.

Она думает воспользоваться телефоном не только для того, чтобы писать сообщения с заказами в «Хокенберри Марин Сервисиз». Можно позвонить шерифу округа или в озёрный патруль. Не чтобы жаловаться. Она не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Она могла бы, в тоне обеспокоенного гражданина, поинтересоваться: не означает ли вся эта суматоха на Рингроке — взрывы и небо, полное дронов, — что там кто-то пострадал. Возможно, она узнает что-нибудь, что успокоит её и позволит проспать ночь.

Нет. Третий бокал вина, который она позволяет себе редко, будет менее рискованным и более действенным, чем телефонный звонок.