Наливая себе каберне-совиньон, она вспоминает записи Таннера Уолша. То, что она услышала на одной из них давным-давно, вдруг кажется уместным.

Поссорившись почти со всеми родственниками, Уолш завещал всё своё состояние сомнительной благотворительной организации, которая обеспечивает юридическую защиту малоимущим, считающимся несправедливо обвинёнными в жестоком обращении с пожилыми. Ненависть к собственным родителям, звучащая в его записях, была такова, что он, возможно, мечтал, чтобы они прожили достаточно долго и стали от него зависеть, — тогда у него появилась бы возможность издеваться над ними. Его сочувствие в таких делах, вероятно, распространялось бы даже на тех, кого обвиняли в том, что они решали семейные споры по модели Лиззи Борден.

Директоров фонда интересовали банковские счета благодетеля, а также деньги от продажи острова и лодки Уолша. Они не горели желанием отправлять кого-то разбирать его одежду и прочие личные вещи. Среди этих вещей были сто шесть часовых аудиокассет, на которые он записывал всё — от наблюдений за экологией острова до размышлений о реинкарнации, полтергейстах, астральной проекции и самовозгорании людей.

В первые недели здесь Кэти прослушала несколько записей, но интерес быстро угас. Уолш был доверчив, как ребёнок, — только без очарования невинности. Упрямо самоуверенный. Тщеславный. Он плохая компания — даже если его можно заставить замолчать одним щелчком выключателя.

Она не выбросила эти записи потому, что, при всей его нелепости, её трогает уязвимость, скрытая под напыщенностью. Он был не менее человеком, чем она сама. Выкинуть более ста часов его рассуждений о собственных убеждениях и смысле его жизни… нет, это слишком похоже на то, чтобы выбросить саму его жизнь. Она слишком остро чувствует, как мало некоторые люди в наши дни ценят чужие жизни.

Микрокассеты лежат в четырёх обувных коробках на верхней полке шкафа в коридоре. Она приносит их на кухонный стол.

Уолш подписал каждую кассету по теме. Он разложил их по четырём категориям, каждая — в своей коробке: «МОЯ ЖИЗНЬ ДО ЛЕСТНИЦЫ ИАКОВА», «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ», «ЛИТЕРАТУРА» и «ПАРАНОРМАЛЬНОЕ».

Среди прочего Таннер Уолш был романистом — и на редкость удачливым. Его первая книга, «Орхидеи зимой», стала первой рекомендацией распиаренного книжного клуба одной телеведущей ток-шоу. Три миллиона экземпляров в твёрдом переплёте разлетелись с полок. Права на экранизацию ушли на лихорадочном аукционе. Книгу перевели на сорок языков. Говорили, что «Орхидеи» принесли ему больше двадцати миллионов долларов.

Два года он вращался среди литераторов и голливудской верхушки, выходил на сцены рассуждать обо всём — от постмодернистской поэзии до политики, — и плавал по блестящим вечеринкам здесь и в Европе. Затем он купил остров, объявив, что на год посвятит себя исключительно искусству.

Первая кассета в коробке с пометкой «ЛИТЕРАТУРА» — это Уолш, один в этой самой кухне, говорящий с потомками о Великом американском романе, который вот-вот хлынет из него потоком. Это единственная запись из этой категории, которую Кэти хватило сил прослушать — что она и сделала, с мрачным любопытством, — от начала до конца.

Его второй роман провёл одну неделю в списке бестселлеров, разошёлся тиражом сорок тысяч и получил плохие рецензии. Третий в список не попал, продался в количестве пятнадцати тысяч экземпляров и был растерзан критикой. Четвёртому роману так и не удалось найти издателя.

Остров, купленный как убежище художника, со временем стал его убежищем от насмешек и унижений. После плачевного приёма третьей книги он почти перестал выезжать отсюда.

Та запись, которую помнит Кэти, лежит в коробке с пометкой «ЖИЗНЬ НА ОСТРОВЕ». Она перебирает кассеты, читает ярлычки и останавливается на той, что называется «НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ОЗЕРОМ».

Микродиктофон лежит в той же коробке, только без батареек. Она приносит с кухни пару AA, и обновлённое устройство оказывается вполне исправным.

Она слушает, как Уолш описывает лодку, прошедшую мимо острова Оук-Хейвен; он язвительно отзывается о навигационных навыках рулевого. Она перематывает вперёд, слушает, отматывает назад, слышит псевдопоэтический пассаж о том, как утренний свет играет на воде озера, снова проматывает — вперёд, ещё вперёд, — слушает, затем отматывает назад, ищет, пока не находит то, что помнит.

Голос Уолша звучит менее напыщенно, чем иногда. В нём даже слышится призрачная нота человека, который начинает понимать несостоятельность своего давнего взгляда на мир.