Не пройдя и полудюжины шагов, она находит источник запаха — именно то, чего ожидала. За ночь на берег вынесло дохлую рыбу — двадцать, тридцать штук, и это только в той дуге, которую она сейчас видит. Белые брюха вздуты и лоснятся вязкой плёнкой.

— «Механические звуковые устройства, имитирующие звуковые волны, создаваемые взрывами», — говорит она. — «Никаких настоящих взрывчатых веществ не использовалось». Попробуйте продать эту хрень рыбам.

Её тренированный взгляд превращает камни и рыбу в tableau — бело-серую композицию, делающую тревожное заявление. Камни — это жизнь, крутой и жёсткий склон. Разлагающаяся рыба не оставляет возможности увернуться от холодной правды о том, куда неизбежно ведёт галечный пляж жизни.

Туман меняет характер, превращается в ядовитую миазму кошмара, в котором ждут своего часа чудовища — чтобы их явили миру.

Кэти накрывает мучительное ощущение удушья, словно воздух стал слишком плотным, чтобы его вдохнуть. Этой парализующей жути с ней не было больше двух лет, и сейчас она не намерена ей уступать.

— Чёрта с два, — говорит она. Она отворачивается от рыбы, отказывается высматривать в тумане угрозы, которые всего лишь плод её воображения, и идёт к причалу.

Со стороны воды доносится низкое, далёкое рычание проходящего судна. Подвесной мотор. Лодка, скорее всего, слишком мала, чтобы иметь нужный радар и электронную навигацию для такой погоды, — значит, туман, который наползает на берег, там, на озере, уже редеет.

К тому времени, как она поднимается по ступеням на причал и, держась за перила, идёт к лодочному сараю, паника, грозившая её захлестнуть, проходит. Несмотря на недавние события, Лестница Иакова остаётся убежищем, где после периода слабости и сомнений она вновь обрела значительную часть силы и уверенности, которыми когда-то владела в избытке, — ту смелость, что нужна ей, чтобы сдержать Обещание.

Дверь лодочного сарая заперта — как она и оставила. Внутри каютный катер по-прежнему пришвартован, плотно прижат к резиновым кранцам. Вода тихо побулькивает. Плавучий причал поскрипывает там, где его настил сходится с трапом. Она выходит наружу, запирает.

В глубине строения она открывает дверь в генераторную. Всё как должно быть. Никаких признаков того, что кто-то пытался вломиться. Она запирает.

Поднимаясь по ступеням от берега, она видит: туман редеет.

Она могла бы вернуться в дом, к картине, которая упрямо не даётся ей до удовлетворительного завершения, — и списать события в Рингроке на то, что её не касается и ей не подвластно.

С тем же успехом можно убедить себя, что ночной нарушитель тоже никак не связан с Рингроком, что это был всего лишь енот и что она была так взвинчена, что придала случившемуся больше значения, чем оно заслуживает. То, что прежде еноты её не тревожили, ещё не означает, что один из них не объявился на Лестнице Иакова недавно. Если эти звери живут в Оук-Хейвене, один мог перебраться через протоку. Еноты ведь умеют плавать, верно? Они же заходят в ручьи в поисках рыбы и раков, чтобы ими кормиться.

Но Оук-Хейвен — в полумиле отсюда. Протока — не просто ручей.

На вершине лестницы она смотрит дальше, за дом, — туда, где из тумана проступают леса, тёмные, словно тлеющие в раннем свете. И она понимает: шум мотора лодки с подвесным двигателем, прошедшей в тумане, не затихал постепенно, удаляясь. В такое спокойное утро звук разносится на огромные расстояния. Судно умолкло резко — будто пристало к берегу у северного конца её острова.

До Лестницы Иакова: психотерапевт

Кабинет оформлен в стиле «современная Скандинавия»; мебель выглядит куда более неудобной, чем есть на самом деле. Вместо кушетки пациенту предлагают кресло — точь-в-точь такое же, в каком сидит доктор. Три больших полотна — абстрактный экспрессионизм, полыхающий цветами, формами и иллюзиями движения: он допускает бесконечное число толкований, но сам по себе не значит ничего.

Доктор Эллисон Уинн-Сперри, тридцати пяти лет, во всём современный терапевт. Она физически подтянута, придерживается диеты из органических продуктов — мало углеводов, много антиоксидантов. Каждое утро по полчаса плавает и трижды в неделю ходит на пилатес. Одевается не в чопорной манере прежних поколений женщин её профессии, а со вкусом и шиком, никогда не переходя в вычурность, словно она постоянно по пути в дорогой ресторан — на ланч с тремя подругами, чьи «корочки» Лиги плюща как будто могут быть проштампованы у них на лбах. Она водит Tesla и носит не сумочку, а дипломат; впрочем, ретро-порывов не стесняется: на руке у неё Cartier, а на шее часто — платки Hermès. Доктор Уинн-Сперри поощряет пациентов развивать высокую самооценку, считать чувство вины и сожаления реликтами умирающей репрессивной культуры и вгрызаться в жизнь с агрессивным ожиданием самореализации.

По решению Кэти сегодня у неё последний день терапии — и доктор Эллисон Уинн-Сперри глубоко убеждена, что пациентка совершает ужасную ошибку.