Хотя Менгисту был самым речистым из друзей, он, по-видимому, понимал, что ни тонкость намёков, ни даже прямые заявления не вызовут у пятерых соседей по столу ни вдумчивого размышления, ни разумного отклика. Нависая над столом, вытянув шею вперёд, с напряжённым выражением полицейского, допрашивающего подозреваемого в убийстве, он избрал молчание и снова и снова вступал в игру в гляделки с сероглазой парой, а те сдавались через пять или десять секунд. Бенни ни разу не видел, чтобы они смотрели на Менгисту с презрением тех полуземных-полуинопланетных детей из старого фильма «Деревня проклятых»; напротив, они казались озадаченными его поведением и, похоже, списывали всё на обострение его занудства. Это убедило Бенни: даже видя доказательство в зеркале, они не понимали, что произошло с их собственными глазами. Они не знали, что превращаются в… Во что?

Когда час ужина закончился и по звуковой системе дали сигнал расходиться, Юрген быстро протиснулся сквозь толпу, чтобы взглянуть на Феликса Бланкеншипа, ещё одну рабочую пчелу, которая днём суетилась рядом с директрисой. Когда-то голубые глаза мальчика теперь стали серыми, как мышиная шерсть.

Бенни сумел рассмотреть и четвёртого — Маршалла Чо, чёрные как смоль глаза которого выцвели до пепельно-серых.

Несколько минут спустя в комнате Менгисту все трое сидели, развалившись в креслах, и каждый был наполовину в мягком свете лампы, наполовину в тени — в точности как и в комнате Юргена с Бенни; такая атмосфера отвечала подростковому ощущению, будто мир — это сумеречное царство, которое в один день дрейфует к бледной надежде, а на следующий — к тьме и уничтожению. Ни у Бенни не было конфет — ни для утешения, ни в качестве оружия; ни у Юргена под рукой не было украденного ножа для стейка; ни у Менгисту — баллончика с мощным инсектицидом. Они пришли к тревожному выводу, что любое оружие, доступное им, не соответствует той угрозе, с которой они столкнулись.

— Что бы там ни происходило, — сказал Юрген, — к чему бы она ни вела, всё это ускоряется.

— Несомненно, — сказал Менгисту.

Бенни сказал:

— В Брайарбуше все — преподаватели, персонал, ученики, все, кроме нас, — как будто под чарами, загипнотизированы принимать всё, что она делает, всё, что происходит, как просто новую норму, как нечто, о чём не стоит тревожиться, на что и смотреть-то нечего.

— Совершенно очевидно, — сказал Менгисту.

— Я могу лишь предположить, — сказал Юрген, — что если она с полной уверенностью знает, что все они удерживаются в каком-то мороке невежества и иллюзии, при помощи какой-то инопланетной технологии, — значит, она знает и то, что мы трое ослеплены не так, как остальные.

— Бесспорно, — сказал Менгисту.

Бенни сказал:

— В какой-то момент, когда она решит, что время пришло, она придёт за нами, и мы либо станем такими же, как все остальные, либо кончим, как её муж, — не обязательно похороненными рядом с Лестером и Бертой Смит где-то в Канзасе, но уж похороненными точно.

— Безусловно, — сказал Менгисту.

— Нам конец? — спросил Юрген.

— Нам конец, — подтвердил Бенни.

Менгисту сказал:

— У нас есть одно потенциальное оружие — знание.

— Какое знание? — одновременно спросили Юрген и Бенни.

Менгисту сказал:

— Мы должны искать подсказки к тому, как именно она пользуется той силой, которой обладает, и как ей можно помешать. Мы должны искать это знание, и как можно быстрее. Не думаю, что будет мудро искать понимание в её лаборатории, где мы можем наткнуться ещё на одного Багбоя или ему подобных. Но когда она занята в лаборатории, может оказаться весьма плодотворным вломиться к ней в дом и перетряхнуть там всё к чёртовой матери.

Палаццо дель Конильо

Когда он переступил через открытую дверь и вошёл в Палаццо дель Конильо, Бенни почувствовал, будто не только физически съёжился, но и как человек стал менее значительным. Архитектура и внутреннее убранство, казалось, были рассчитаны на то, чтобы сделать его покорным. Это было не то смирение, которое рождается перед величием, чудом и тайной в великом соборе, где смирение, как правило, расширяет дух. Хотя дом поражал масштабом, Бенни чувствовал себя придавленным его тяжестью, даже смутно зажатым, словно в тесноте, и ему хотелось поскорее выбраться отсюда.

Диаметр вестибюля составлял футов сорок. Куполообразный потолок, покрытый сусальным золотом, вздымался более чем на тридцать футов над полом. Стены из полированного красного дерева. Известняковый пол с клетчатой каймой из малахита и чёрного гранита. В центре стоял шестифутовый ореховый стол, французский, возможно двухсотлетней давности, с инкрустацией из слоновой кости, перламутра и серебряной проволоки.