Шли недели, горное лето клонилось к концу, и доктор Кэтрин Бэйнберри-Смит стала появляться на людях куда чаще, чем прежде, когда была просто женой директора. Из гардероба исчезло белое, которое она надела на панихиду, и теперь она постоянно ходила в чёрном. Но это были не траурные одежды вдовы, чтущей память мужа, а решительно эротические наряды, вроде тех, что были на ней в ночь охоты на жука: обтягивающие джинсы, тесные свитера с V-образным вырезом. Упругие груди, не нуждавшиеся ни в какой поддержке, образовывали глубокое декольте и давали уроки гидродинамики, которые в школе-интернате для мальчиков следовало бы считать верхом неприличия; это должно было стать темой номер один среди похотливых обитателей школы, и всё же ни преподаватели, ни ученики не осмеливались обсуждать столь нестандартный наряд директрисы — словно чувствовали, что за это на них обрушится гнев богов безымянных и непознаваемых.

Пожалуй, именно Менгисту точнее всех ухватил суть, сказав:

— Боятся они не богов, а самой этой женщины. На глубинном уровне все они понимают, что с ней что-то глубоко не так, что в каком-то смысле она не вполне человек. Интуиция подсказывает им, что она смертельно опасна для всех нас. Её вызывающая одежда их не возбуждает, потому что, несмотря на все её физические достоинства, она каким-то образом кажется существом не нашего вида. Они подавлены ею, потому что каждый из них здесь один, без настоящего друга, без тех уз, которые возникли между нами. Способность к этому из них как-то выучили или вымыли из них, и каждый поодиночке не смеет заговорить о том, о чём не говорят другие, — из страха осуждения или чего-то неизвестного, но худшего, чем осуждение.

Вскоре директриса уже расхаживала по кампусу в чёрных кожаных сапогах почти до колен. Всё чаще она облачалась в кожаные брюки, обтягивавшие её так плотно, как мог бы носить разве что танцор фламенко, в чёрную шёлковую блузку, расстёгнутую на две-три верхние пуговицы, и в кожаную куртку с рядами серебристых заклёпок на воротнике и лацканах. Она красила ногти в чёрный цвет и начала пользоваться чёрной помадой. Если казалось, будто она напрашивается на критику или порицание, чтобы затем представить себя очередной жертвой дискриминации по признаку пола или сексуальной идентичности и тем самым получить основания для иска о компенсации, трое друзей сошлись на том, что дело не в этом. На этот путь её толкало нечто куда менее скучное и куда более странное, чем погоня за выгодой.

Это предположение подтвердилось, когда вокруг неё появились первые зомби. Не те зомби, что пожирают плоть, не гниющие и нечистые ходячие мертвецы. Нет: четверо старшеклассников из Дома Кентвисл, умытые, приглаженные и одетые как положено — в серые брюки, синие пиджаки и белые рубашки, — только почему-то не на занятиях, где им следовало быть. Макаскилл, Феррагамо, Эллисон, Калакалис. Они не шаркали ногами, а шагали вровень с Кэтрин Бэйнберри-Смит её бодрым шагом, расправив плечи и словно выполняя серьёзную, неотложную миссию. Они что-то бормотали друг другу и своей директрисе, но, насколько можно было заметить, она ни разу не ответила им словом — будто могла направлять их к своей цели и без всякой речи.

Девятого сентября, стоя у окна на втором этаже школьной библиотеки, трое друзей видели, как отряд зомби сопровождал стремительно шагавшую директрису из преподавательского корпуса к её лаборатории. Эти четверо были уже из Дома Фелтхаммер. Рамирес, Бланкеншип, Чо, Хеггенхоуген.

— Не зомби, — прошептал Менгисту. — Они как-то ей служат, не так, как это могло бы возбудить Вигора Мэтра, а словно запрограммированные, подчиняясь какому-то генетическому императиву, без страха и без полового влечения, как если бы она была королевой улья, а они — бесполыми рабочими пчёлами.

Вечером того же дня Менгисту, Юрген и Бенни сделали за ужином в столовой поразительное и тревожное открытие. Сантьяго Рамирес и Эндрю Хеггенхоуген были среди пятерых мальчиков, которых каждый вечер сажали с ними за один стол. Глаза у Сантьяго всегда были тёпло-карими. Теперь они стали свинцово-серыми. Глаза Эндрю, прежде голубые, как нордическое небо, теперь были мягкого серого оттенка потускневшего серебра. Во всём остальном эти рабочие пчёлы казались прежними, личности их как будто не изменились: Сантьяго оставался шумным до раздражения, Эндрю по-прежнему был скор на язвительную и колкую реплику; Сантьяго охотно рассуждал о футболе, а также о ногах, задницах и грудях женщин из мира развлечений; Эндрю больше любил говорить о политике и о себе; оба были одинаково невыносимы.

Остальные трое мальчиков за столом — Нэкер, Хисскас и Норк — словно не замечали тех изменений, что произошли с глазами Сантьяго и Эндрю. Юрген попытался выманить у них реакцию, пожаловавшись, что у него зудят глаза из-за осенней пыльцы, и спросив, нет ли у кого-нибудь ещё той же проблемы. Бенни же раз за разом вставлял замечания о прекрасных глазах тех артисток, чьи ноги, задницы и груди так занимали Рамиреса, пока Норк не спросил, не собирается ли он стать офтальмологом.