Служба началась с записи, на которой Джон Леннон пел свой трогательный гимн «Imagine». Затем последовала прочувствованная речь главного садовника, Финна Финбара, который с чрезмерным нажимом уверял, что покойный был одним из величайших людей своего поколения, и выражал неувядающую благодарность за то, что при покойном директоре резко сократили число ежегодных смен сезонных цветов, тем самым серьёзно облегчив жизнь ландшафтной бригаде. После этого из динамиков зазвучал Элтон Джон с «Don’t Let the Sun Go Down on Me», и на площадке появилась вдова, Кэтрин Бэйнберри-Смит. В длинном белом платье с длинными рукавами, до пола, она выглядела по-настоящему театрально. Подойдя к гробу, она сняла микрофон со стойки — словно собиралась запеть, — но не запела. Она сказала, что надела белое как знак неповиновения перед лицом смерти, что верит: однажды наука победит смерть, и что Лайонелу просто ужасно не повезло свалиться с лестницы и сломать шею до того, как успеют разработать сыворотку бессмертия. Завершая речь, она сообщила ученикам и преподавателям, что совет Академии Брайарбуш назначил её на должность покойного мужа — первой за всю историю этого заведения директрисой. Когда она вернула микрофон на стойку и сошла с площадки, в зале притушили свет. Спортзал окутала тьма, и прожектор выхватил гроб. Скорбящих попросили встать и оставаться на ногах, пока звучала третья песня — «Don’t Come Around Here No More» Тома Петти и группы Tom Petty and the Heartbreakers.
Утром Лайонела Бэйнберри-Смита должны были увезти на грузовике в какой-то городок в Канзасе и там похоронить рядом с Лестером и Бертой Смит, которых считали его родителями, хотя по какой-то причине первой половины его фамилии у них недоставало.
Тем временем после службы в столовой подали ужин из пяти перемен и семи блюд — тех самых, что Лайонел Бэйнберри-Смит любил больше всего, хотя вкусить их снова ему уже не предстояло. Преподавателям, в отличие от учеников, наливали одно за другим прекрасные вина, которыми они в своей скорби и злоупотребили.
Позже Менгисту Гидада пришёл к Юргену и Бенни в комнату, чтобы обсудить события вечера. В столовой они почти ничего не съели, потому что церемония оставила у них страх: жизнь в Брайарбуше вот-вот станет ещё более странной, чем была прежде; кроме того, они подозревали, что именно в поминальный ужин еду, как никогда, могли щедро сдобрить селитрой или чем похуже. Поэтому они устроили себе пир из того, что купили в лавке: картофельных чипсов, кукурузных чипсов, крекеров Ritz с арахисовой пастой, арахиса Planters и сырных палочек Cheese Doodles.
А ещё они сделали плохую вещь.
Последние события подсказывали, что они живут в собственные личные последние времена, что миссис Бэйнберри-Смит будет прибегать к своим запасам потустороннего знания, чтобы творить ужас за ужасом. Телефоны им не разрешались, а даже будь они у них, родители едва ли приняли бы их звонки. Но даже если бы родители и приняли звонок, никто не поверил бы тому, что можно было рассказать о Брайарбуше или о его директрисе. Родители отправили их сюда, видя в собственных сыновьях не сыновей, а сырьё, из которого предстояло выковать полезные инструменты для великой игры богатства и власти. Такие люди, жаждущие власти больше всего на свете, верили лишь в то, во что хотели верить, а истина для них ничего не значила. Они никогда не стали бы светом ни в какой тьме.
Именно к этому пониманию Менгисту и Юрген пришли уже давно, но не захотели говорить об этом в ту ночь, когда убили Багбоя, — к тому самому пониманию, о котором они сказали Бенни, что оно оставит шрам на его сердце, когда он дойдёт до него сам.
И потому они сделали плохую вещь, которой прежде никогда не делали и больше не сделают. После панихиды они купили у Вигора Мэтра, садовника, торговавшего похабными журналами, пинту водки. А теперь, надеясь утопить свой страх и пробиться к большей надежде, запивали весь этот мусорный пир колой с водкой.
Они не напились до бесчувствия — только слегка захмелели, — и их не вырвало, но страх они тоже не утопили. В ту ночь и в последующие дни страх всегда тлел в них, а порой и кипел. Не подняла их водка и на более высокую ступень надежды. И всё же они оставались столь же полны надежды, как прежде, потому что любой мальчишка, связанный с другим мальчишкой хотя бы одной настоящей, лучшей на свете связью, уже имеет союзника против мира.
(Спайк хочет, чтобы было известно: будь он там, такого поведения он бы не потерпел. Даже ужасы, которые наколдовала миссис Бэйнберри-Смит, не оправдывают безрассудного употребления одурманивающих веществ молодыми людьми, чей мозг ещё не сформировался до конца и может навсегда остаться недоразвитым из-за опьянения. Чтобы отвадить мальчиков, он распахнул бы себе живот, извлёк желудок — орган, у которого есть собственные зубы, — и спустил бы его гоняться за ними по комнате, пока они не рухнули бы от ужаса и изнеможения).