— В куклы-носки. Я и раньше знал, что это место как-то меняет мальчишек. Когда они приезжают сюда, большинство самовлюблённые, но некоторые — робкие; и в том и в другом случае это потому, что родители их искалечили. Самовлюблённые становятся ещё увереннее в своём превосходстве, но при этом выражают гордость менее раздражающе, более политично. Робкие обретают железную уверенность в себе. Яркие становятся менее яркими. Бесцветные становятся хоть чуточку ярче. Громкие говорят тише. Тихие говорят жёстче. Неделя за неделей, за исключением Менгисту и меня, каждый мальчишка здесь становится всё больше похож на любого другого мальчишку в Брайарбуше. Иногда мне кажется, что у них у всех уже нет душ. А теперь мы знаем: у них отняли свободную волю. Человеческий улей.

— Мы с Юргеном не хотим меняться. Мы точно не хотим стать куклами-носками.

— Когда мы с другими ребятами, — сказал Юрген, — мы стараемся вести себя как они, чтобы они не заподозрили, что мы отличаемся.

Менгисту поднял над головой сжатый кулак — жест сопротивления.

— Если Юрген или я увидим, что второй и вправду начинает меняться, мы рванём отсюда. У нас есть план.

— Какой план? — спросил Бенни.

— Подробности плана будут раскрыты по принципу «нужно знать». Сейчас тебе знать не нужно, Бенджамин. Но если мы с Юргеном увидим, что меняться начинаешь ты, мы вырвемся и заберём тебя с собой.

— Что бы они ни делали с остальными, — почему это не действует на вас? — сказал Бенни.

— Понятия не имеем, — пожал плечами Юрген.

— Мы живём каждый день, — сказал Менгисту, — боясь, что перемена начнётся у нас одновременно и, будучи в одном и том же состоянии, ни один из нас не заметит перемены в другом. Жизнь в Академии Брайарбуш не способствует здоровому сну, хорошему пищеварению и избеганию частых запоров.

— Мой отец, — сказал Юрген, — будучи тем, кто он есть, мог бы надавить на генерального прокурора, чтобы тот расследовал Брайарбуш по целому ряду оснований. Но если я подниму эту тему, я лишь дам персоналу здесь понять, что то, что меняет остальных, не меняет меня.

Бенни считал, что злодей во всей этой истории — его отчим. Хоть мать никогда и не была особо материнской, он отказывался верить, что она сознательно отправила бы его сюда, чтобы у него вырезали душу.

— Зачем нашим родителям делать с нами такое?

В приглушённом свете его лампы для чтения бледное лицо Юргена, казалось, побледнело ещё сильнее.

— Когда мы с Менгисту это поняли, мы поклялись никогда больше об этом не говорить.

— Разговоры об этом, — сказал Менгисту, — причиняют только боль, а боль ведёт к печали, а печаль ведёт к депрессии, пока депрессию уже невозможно поддерживать, после чего она превращается в злость, а затем злость разрастается до ярости, и человек начинает подумывать о том, чтобы убить своих родителей, что не является ни нравственным, ни рациональным — и, если уж на то пошло, не так-то просто осуществимо без серьёзного риска оказаться в тюрьме. Со временем ты, несомненно, придёшь к тому же ответу, к которому пришли мы, Бенджамин, и он довольно скоро станет шрамом на твоём сердце.

На комнату опустилась мрачная, тяжёлая тишина. Будь они достаточно измотаны, чтобы заснуть в своих стульях, тишина была бы недолгой и вполне терпимой. Но после ночных потрясений сон, вероятно, будет ускользать от них до самого рассвета. Чтобы занять себя чем-то, что могло бы снова завести разговор и положить конец тишине, Бенни обшарил карманы куртки и достал четыре шоколадных батончика, которые купил, чтобы обеспечить себе выживание в столкновении с Багбоем. Он предложил сладости друзьям. Менгисту взял Almond Joy, а Юрген взял чашечку Reese’s.

Разворачивая батончик Hershey’s, Бенни сказал:

— Ещё остался Clark Bar.

— Да, — сказал Юрген.

— Неизбежно, — сказал Менгисту.

На время отложив тему родителей-предателей, они снова разговорились и где-то между тремя и половиной четвёртого всё-таки уснули в своих стульях.

Утром, за завтраком, среди учеников в столовых обоих общежитий пошёл слух, который позже подтвердили официальным объявлением. Ночью доктор Лайонел Бэйнберри-Смит, директор, по-видимому, встал и ходил во сне и упал с лестницы, сломав себе шею. Школьный флаг приспустили до половины мачты, а занятия на этот день отменили.

Часть третья

Тихий маленький апокалипсис

Ф. Аптон Терон

До Ф. Аптона Терона дошли сведения, что в доме Хэнди Дюрока могло произойти нечто любопытное. И, разумеется, он слышал об Оливере Ламберте, который голышом скакал с палочкой жареного цукини перед двумя сотнями гостей, — выступление, которое адвокат не мог объяснить даже самому себе, но которое, похоже, не имело отношения ни к опьянению, ни к внезапному слабоумию. Аптон и тысячи других, кто разделял его убеждения, вели тайную войну против тех отсталых личностей, которые были — или могли стать — серьёзным негативным влиянием на общество. При всей скромности Аптон и такие же, как он, крестоносцы называли себя «Лучшими». Время от времени происходящее намекало, что некая реакционная организация, неизвестная «Лучшим», сопротивляется их усилиям. Если кто-то действует в интересах Бенни Кэтспо — особенно зловещего и опасного молодого человека, — то эти люди, похоже, поднимаются по цепочке командования, а значит, следующей остановкой станет порог Аптона.