Формально они встретились в этот час общения перед отбоем, чтобы сыграть в разновидность пинокля без партнёра, но никто так и не достал нужные карты. Почти час они обмякали в креслах и обсуждали темы, малоинтересные по сравнению с тем, что было у них на уме и к чему они не хотели подступаться. Версия: школьный диетолог по указанию директора, доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, ежедневно подмешивает в еду для учеников селитру или какое-то другое вещество, чтобы подавлять либидо. Хотя среди учащихся это убеждение было широко распространено, последствия некоторых особенно событийных снов, казалось, его опровергали — как и популярность полуэротических журнальчиков для мальчиков, которые один из рабочих по благоустройству, Вигор Мэтр, покупал во время вылазок в цивилизацию и перепродавал ученикам по цене в шесть раз выше указанной на обложке. С другой стороны, учитывая доказанную двуличность администрации академии, ни Юрген, ни Менгисту, ни Бенни не могли отбросить мысль, что накопительный эффект брайарбушской еды в подростковом возрасте обернётся к выпускному дню вечной импотенцией. Лучшее, что они могли сделать, чтобы справиться с этим страхом, — открыть ещё одну колу, бросить в неё ещё одну таблетку аспирина и надеяться на опьянение. Версия: директор и мастера Дома Фелтхаммер и Дома Кентвисл тайно являются (а) сатанистами, (б) инопланетянами, (в) потомками Гитлера, (г) разумными грибами. Единогласный вывод: без всяких сомнений, они — сатанисты-разумные грибы, поклоняющиеся Гитлеру, но при этом недостаточно разумные, чтобы быть инопланетянами, способными изобрести сверхсветовые межзвёздные перелёты.

Пока шли эти разговоры, Менгисту был занят однодолларовыми купюрами: он складывал их в миниатюрные оригами-чудеса. Этому искусству его научил отец, Соломон, который теперь снабжал его тремястами хрустящими купюрами каждый месяц. Соломон требовал, чтобы сын делал такие вещи и дарил их товарищам-ученикам, учителям и сотрудникам академии как выражение благодарности или дружбы. Соломон говорил, что такая внимательность расположит к Менгисту преподавателей, которые со временем смогут помочь ему поступить в один из самых престижных университетов, а ещё поможет завести друзей среди других мальчиков, которые однажды станут почётной элитой, управляющей миром. Хотя Менгисту каким-то образом собирался избежать университета и стать шеф-поваром, хотя считал остальных здешних мальчишек — за исключением Юргена Спира и теперь Бенни — самовлюблёнными болванами, которые обрушат цивилизацию себе на головы, он делал то, что велел отец, потому что был послушным сыном. Он мастерил оригами ещё и потому, что подозревал: Соломон требует этого и по другой причине — чтобы заполнить часть свободного времени, в которое Менгисту иначе мог бы соблазниться жизнью такого сексуального экстаза, что родители лишились бы внуков. И вот Менгисту создавал из долларовых купюр птиц, кроликов, бабочек, лодки, сверчков, кур, слонов, обезьян, розы, звёзды и даже оригами-изображение популярной русской закуски, которую называют zakuska. Академия Брайарбуш стала бы хранилищем крупнейшей в мире коллекции оригами, если бы ученики не сговаривались расправлять творения Менгисту и использовать купюры, исчерченные сгибами, чтобы покупать у Вигора Мэтра непристойные журналы.

Во время всех этих разговоров о селитре и разумных грибах, под аккомпанемент глотков заряженной кока-колы, Юрген время от времени вставал с кресла, подходил к окну и отодвигал штору. Он разглядывал футбольное поле и лес за ним, пока с западного неба стекал дневной свет, но Бенни и Менгисту знали: Юрген высматривает как раз то, о чём никто из них не мог заставить себя заговорить.

Наконец Менгисту отбросил недоделанного дикого кабана и сказал:

— Прескотт Гэлсбери. Чудовище, в которое он превратился. Что нам делать с Гэлсбери?

— Это затруднение, — сказал Юрген, отворачиваясь от окна.

— Это хуже, чем затруднение, — заявил Менгисту. — Это дилемма, где для нас существуют только неблагоприятные варианты.

Выпрямившись в кресле, Бенни сказал:

— Это дилемма, обёрнутая в тупик.

— Даже это, — сказал Менгисту, — недостаточно точно описывает то, с чем мы столкнулись. Но приятно иметь друзей, достаточно умных, чтобы проводить такие различия.

Они улыбнулись друг другу — три ботана, которым повезло наткнуться на настоящую дружбу, — но улыбки быстро исчезли.

— Гэлсбери — угроза, — сказал Менгисту, — но он же и страдающая жертва. Перед нами моральный вопрос.

Расхаживая по комнате, Юрген сказал:

— Он умолял нас накормить его. Но как, чёрт возьми, мы можем это сделать?

Большие глаза Менгисту стали ещё больше.

— Мы и не собираемся его кормить, Юрген. Не наша работа — содержать для монстров бесплатную столовую.

— А я думаю, — сказал Бенни, — я думаю, что есть он хотел нас.

— Я тоже так считаю, — сказал Менгисту. — Как только Гэлсбери это сказал, он облизнулся своим мерзким языком.

Юрген вернулся к креслу и сел на самый край.

— Можно сочувствовать бедному сукиному сыну, но надо помнить: Гэлсбери был мерзавцем ещё тогда, когда был больше похож на человека. Сейчас он может быть смертельной угрозой. Пусть взрослые этим занимаются.

— Какие взрослые? — спросил Бенни.

Этот колючий вопрос повлёк за собой неловкую тишину: друзья пытались найти ответ, который не показался бы им самим мгновенно смешным.

Наконец Юрген сказал:

— Пожалуй, мы уже давно знаем, что в Брайарбуше нельзя доверять ни одному взрослому.

Бенни вздохнул.

— Родители отправили нас в психушку, а не в академию.

— В притон разврата, — сказал Юрген, — только такого разврата, в котором нет ни капли веселья. А если позвонить шерифу округа?

Менгисту покачал головой.

— Не вариант. Да, мы трое мальчишек, которые через тяжёлый опыт обрели трезвое понимание тревожной природы человечества и поломанного состояния мира. Однако…

Бенни перебил:

— Никогда не думал, что это можно так сформулировать. Это правда, и нет ничего плохого в том, чтобы быть мудрее своих лет, но всё же это немного печально.

— Это очень печально, — сказал Юрген.