Бенни бывал здесь дважды — на корпоративных вечеринках «Сёрфсайд». Оба раза этот дом его нервировал. Дизайнер интерьера верил в цвет. И в то, что его должно быть много. Потолки под медь и под серебро, и ещё под псевдомалахит. Люстры — как каскады щупалец морских тварей. Лакированные стены, блестящие абрикосом, персиком и малиной. Громадная плюшевая мебель. Приставные столики из кварцита с густыми прожилками. Огромные полотна абстрактного экспрессионизма — брызги, полосы, завитки, блоки цвета, которые швырнули, выдавили и размазали шпателем по холстам, — могли бы показаться работой психотических обезьян, дорвавшихся до широчайшей палитры акрилов, но на деле принадлежали кисти прославленного художника из Лос-Анджелеса.

Они вышли из прихожей в коридор, который уходил влево и вправо. Прямо впереди стеклянная стена просторной гостиной открывала вид на прибрежный круизер Хэнди в его месте у причала и на тёмную гавань, опоясанную мерцающими береговыми огнями.

Сжатая, повторяющаяся мелодия и долбящий ритм скрывали любые звуки, которые могли бы вывести их на человеческое присутствие. Бенни почти ожидал, что по коридору сейчас, чеканя шаг, пройдёт танцевальная шеренга путешественников во времени из поздней диско-эпохи: парни в чёрных ботинках до щиколотки и белых костюмах, рубашки распахнуты до середины груди; девушки на шпильках, в юбках с разрезами, в шёлковых блузках с глубокими вырезами и в чокерах, усыпанных стразами.

Потом музыка оборвалась. Внезапная тишина вызвала у Бенни реакцию, похожую на ту, что бывает, когда тишину вдруг разрывает визг охранной сигнализации. Он вздрогнул, резко оглянулся туда-сюда, будто его застали за кражей. Он даже — правда, лишь на миг — подумал, не рвануть ли из дома. Когда он заметил, что Харпер смотрит на него, словно оценивает, он выпрямил спину, расправил плечи и попытался придать лицу стальной прищур Клинта Иствуда.

Тишина длилась секунд шесть. Потом откуда-то справа раздался мужской смех, и дом наполнился другой танцевальной музыкой — пианино и струны, томящий саксофон, ритм не такой навязчивый, — и на куда более разумной громкости.

— Теперь это последний танец на выпускном, — пробормотал Спайк, который за восемнадцать веков, похоже, успел стать музыкальным снобом.

— Если я правильно помню планировку, смех был со стороны кухни, — сказал Бенни.

— Веди, — сказал Спайк.

Харпер удивила Бенни тем, что взяла его за руку. Он не думал, что она боится и ей нужно успокоение — не после того, как на трюк крэггла с глазным яблоком она отреагировала примерно так же, как на фокусника, вытаскивающего голубя из носового платка. На пару секунд ему пришло в голову, что её впечатлил его иствудовский прищур и потенциальная мужественность, но, разумеется, нет. Подходя ко входу в кухню, она прошептала, и загадка тут же разрешилась:

— Если Хэнди нападёт на тебя с порога, просто знай: я проходила курс по тому, как обрабатывать огнестрельные и колото-резаные раны. Я, наверное, смогу удержать тебя в живых, пока не приедет скорая.

— Приятно знать, — сказал он.

Огромная кухня имела всё, что и должна иметь кухня класса люкс, а потом — всё это ещё раз: четыре холодильника-морозильника Sub-Zero, две микроволновки, четыре обычные духовки, два острова, и в каждом — отдельная мойка для овощей, плюс ещё две больших мойки в других местах, две жарочные поверхности, два гриля, два вока, два ледогенератора, два пресс-контейнера для мусора. Брошюра назвала бы это «кухней, оборудованной для крупных светских мероприятий». То есть если ты пригласил на званый ужин на террасе тысячу близких друзей, тебе не нужно надрываться — можно положиться на кейтеринг и провести прекрасный вечер всего-то за четверть миллиона долларов, включая вычурный десерт размером примерно в два напёрстка и хорошие, но не выдающиеся вина.

В этот раз бутылка отличного шампанского стояла в ведёрке со льдом на меньшем острове. Рядом — два фужера Lalique, в золотистой жидкости поднимались крошечные пузырьки. У Хэнди Дюрока был всего одна гостья. Он медленно танцевал с ней в просторном рабочем пространстве вокруг островов.

Точнее, они не столько танцевали, сколько тёрлись друг о друга телами, двигаясь по этому кулинарному чуду. Бенни поразила способность Хэнди безошибочно вести партнёршу по восьмёрке вокруг островов и между ними — при том, что оба они держали глаза закрытыми и соприкасались нижней частью тела так, что у любого от желания — или, точнее, похоти — мгновенно мутнеет голова.

В иных обстоятельствах это было бы забавно, даже смешно: как если бы двое хладнокровных убийц старательно убеждали себя и друг друга, будто у них романтический вечер и будто оба они ещё хранят девственность, которую вот-вот потеряют. Но сейчас это не было смешно, потому что тем, кто был не Хэнди Дюроком, оказалась Джилл Свифт. Та самая Джилл Свифт, которая всего день назад должна была стать невестой Бенни; топ-агент не «Сёрфсайда», а «Прекрасного дома»; и, судя по всему, человек, который рассматривает несчастье бывшего жениха как карьерную возможность.

Хэнди, должно быть, почувствовал неладное. Он выключил питание у собственного вращающегося таза, открыл глаза и посмотрел на Бенни с куда меньшим восторгом, чем тот, с каким он любовался у себя в кабинете моделью McLaren Speedtail в половину натуральной величины.

— Что за… — сказал он, и снова: — Что за… — так и не решив, какое третье слово лучше всего завершит вопрос.