— Ну что ж, — сказал Спайк, — возможно, именно сегодня ночью явится Сатана, чтобы забрать душу, которую мой брат продал, но, скорее всего, это будет та ночь, когда мне повезёт отсутствовать и пропустить всё веселье.

Украшенные ворота отъехали в сторону. Спайк поднял стекло и въехал внутрь — снова между пальмами, стоявшими колоннадами.

Бенни хорошо знал этот район. Он продал здесь дом за двенадцать миллионов долларов — один из более скромных. Архитектура у здешних особняков часто была, мягко говоря, неудачной, зато вид на Тихий океан и на сияющее шоу огней округа Ориндж стоил денег.

Они поднялись выше вглубь посёлка, и вскоре вдоль улиц стояли роскошные машины гостей. Перед домом Ламберта ждали молодые парковщики в белых рубашках и чёрных брюках: они рассчитывали на щедрые чаевые и на удовольствие покататься на сверкающих седанах и спорткарах, которые стоят куда дороже, чем средний дом где-нибудь на Среднем Западе. При виде Ford Explorer они не помрачнели — лишь ошарашенно уставились, словно не могли поверить, что в такой плебейской повозке сюда вообще кто-то приехал: на раут, где все остальные — гранды или, в крайнем случае, карьеристы-светолазы, которым до вершины осталось всего несколько перекладин.

Дом, стоявший на участке почти в акр и смотревший на мир обзором градусов в сто восемьдесят, был грандиозен по масштабу и вульгарен по исполнению. По правилам посёлка он должен был быть средиземноморским — или, по крайней мере, называться так, что, видимо, считалось достаточным. На деле он больше напоминал особняк из мультяшной страны Кэнди-ленд, где зефир признают допустимым строительным материалом, а понятие «точность деталей» устанавливал архитектор, который, в буквальном смысле, был гусём-дурачком. Давным-давно, ещё по невинную сторону пубертата, Бенни понял: богатство и хороший вкус вовсе не обязательно связаны.

Под сочувственно-насмешливыми взглядами парковщиков он и Харпер вышли из внедорожника и подошли к Спайку — тот уже принял у одного из парней номерок. Чёрные ботинки, чёрные легинсы и чёрная футболка исчезли. На нём были чёрные лакированные туфли, смокинг, рубашка с жабо и французскими манжетами, чёрный галстук и камербанд.

— Ты только посмотри, — сказала Харпер.

— Милый фокус, — сказал Бенни, — но не так впечатляет, как история с глазным яблоком.

Парковщик, таращась на чаевые, которые только что получил, сказал:

— Э-э… сэр, вы, кажется, случайно дали мне сотню.

Спайк вытащил из кармана брюк толстую пачку стодолларовых купюр.

— Ой, простите.

Он отделил ещё одну сотню и протянул, но передумал — и вложил парню в руку всю пачку, долларов на две тысячи, а то и больше.

— Раздели между остальными конюхами. Только не помни крыло. Ford принадлежит моему дружку по судьбе. Он такой перфекционист: поцарапаете краску — наложит кирпичей.

Делая вид, что их сдувает бешеным ветром этой спокойной ночи, у входа на дорожку к дому их встретила пара мимов — мужчина и женщина — и повела к парадной двери, будто хотела заранее гарантировать: на вечеринке беспрерывно будет обеспечено развлечение мучительно-унылого свойства.

Когда Бенни и Спайк вслед за Харпер вошли в просторный вестибюль, оставив несчастных мимов погибать в несуществующем торнадо, на изгибе парадной лестницы позировали двенадцать длинноногих шоу-гёрлз в откровенных костюмах с огромными розовыми перьями. Более-менее попадая в такт музыке, которую где-то в доме играла группа, красавицы спустились вниз, как в номере Базби Бёркли из фильма 1930-х, обошли троицу, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи, а потом торжественно прошли обратно наверх — слегка линяя по дороге.