Бенни перевёл взгляд на пулю, зависшую в воздухе. Нерешительно протянул к ней руку.

— Подумай, — предупредил Спайк. — Направишь её к потолку — и в то мгновение, когда тайм-аут закончится, Урнфилд успеет выстрелить ещё раз, потом ещё и ещё, прежде чем даже я доберусь до неё и отниму пистолет.

Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд.

— Пистолет закреплён у неё в руке. Пока она в тайм-ауте, ты не можешь вырвать его у неё точно так же, как не можешь поднять и передвинуть её. Это не просто обычная остановка.

Книга. Пустая тарелка. Вилка. Бокал с вином. Ни одна из этих вещей не давала Бенни никакого преимущества, которое он мог бы увидеть.

Ему казалось, будто он зажат в невидимых тисках, стальные губки которых всё туже и туже стягиваются. Давление распирало ему череп, сплющивало грудь. Боль кольцом стиснула сердце. Лёгкие сжимались, и каждый вдох давался труднее предыдущего.

Он перевёл взгляд с бокала на Спайка.

— Пожалуйста.

— Это твой поворотный миг, Бенджамин. Не мой. Это тот миг, когда твоя мудрость либо дорастёт до другого твоего лучшего качества, либо нет.

— Но законы физики… — слабо возразил Бенни.

— Скорость заключена в пуле. Значит, она сохранится, пусть и несколько уменьшившись.

Нерешительно потянувшись к снаряду, Бенни сказал:

— Тут столько же магии, сколько науки.

— Разве твоя жизнь ещё не показала тебе, что такова правда мира? Познанное и навсегда непостижимое переплетены. В основании всего лежит квантовая тайна. Учёные говорят нам, что на квантовом уровне никакой материи не существует. Всё там кажется таким же эфемерным, как волны мысли. Это твой миг.

Его рука дрожала. Всё нужно было сделать с предельной точностью. Он посмотрел на Харпер. Такая уязвимая. Как и все. Он заставил руку замереть.

Девятимиллиметровая пуля должна была бы обжигать, когда он зажал её между большим и указательным пальцами, но она оказалась такой холодной, что он испугался: когда попытается её отпустить, она примерзнёт к коже. С величайшей осторожностью он повернул пулю так, чтобы её носик был направлен на Урнфилд. Потом чуть-чуть подправил угол, стараясь задать ей траекторию над дулом пистолета.

Когда судьба, возможно, была обманута — если её вообще можно обмануть, — Бенни посмотрел на Ллевеллин Урнфилд, содрогаясь от того, что сейчас произойдёт, и в то же время чувствуя, как предвкушение неминуемого возмездия освобождает его от ощущения, будто его сдавливают тиски. Возмездие — не то же самое, что месть. Оно безлично и праведно. Он понимал разницу. И всё же… Глядя на неё, хотя он и знал, что она — зло, он также знал, что она не чудовище из другого мира. Она была человеком — таким же человеком, как и он, хотя уж точно не человечной.

— Подожди, подожди, — сказал он, опасаясь, как бы Спайк не снял заклятие.

Бенни попытался представить, что бы он почувствовал и как бы поступил, если бы лицо Урнфилд не было искажено ухмылкой ненависти и презрения. Что, если бы она выглядела измученной, охваченной мукой от того, что делает? И что, если бы Харпер не была так дорога Бенни? Что, если бы Харпер была ему незнакома — или даже неприятна? Но Харпер была невинна, а Урнфилд — нет. В этих «что, если» Бенни не нашёл ни убежища, ни причины уклониться от ответственности, которую уже взял на себя. В конечном счёте решение убить невинного — это бесчеловечный поступок, и убийца невинного лишается своих человеческих прав. Скольких ещё Урнфилд убила — собственными руками или через других? Не было никакой добродетели в том, чтобы даровать милость таким убийцам, и не было ничего хорошего в том, кто не сумел защитить невинного. Он положил руки Харпер на плечи и сказал Спайку:

— Ладно. Хорошо. Давай.

В то самое мгновение, как заклятие было снято, и по кухне загрохотало эхо выстрела, Бенни рванул Харпер в сторону — не потому, что боялся первой пули, а потому, что ждал второго выстрела, едва первый покинет ствол. Почти одновременно — различить было невозможно — за его спиной разлетелись стеклянные вставки дверцы шкафа: это была вторая пуля; и в то же мгновение он увидел, как лицо Ллевеллин Урнфилд словно схлопнулось внутрь, когда она вместе с барным стулом опрокинулась назад и исчезла из виду.

Харпер пошатнулась, но удержалась на ногах.

— Что за чертовщина?

Последняя зелёная цифра на табло часов духовки сменилась новой. Время идёт дальше.

Всё ещё сидя на своём барном стуле, дрожащая уиппетка издала тонкий звук ужаса. Жизнь продолжается.

В выражении Спайка была понимающая сострадательность, в которой нежность жалости соединялась с достоинством сочувствия и деятельной природой милосердия. Он показал Бенни один поднятый большой палец.

Хотя у Бенни трепыхнулся желудок, сердце колотилось тяжело и гулко, а зрение расплывалось, он ответил Спайку двумя поднятыми большими пальцами.

Поправляя свою розовую кепку, Харпер сказала:

— Эй, введите меня в курс дела. Почему не я, а она? Что с ней случилось?