Поскольку Урнфилд не верила ни во что, кроме себя самой и своей власти, в ней не было никакой способности признать существование сверхъестественного существа, даже когда оно совершало у неё на глазах чудеса. Она списала Спайка на обычного иллюзиониста и картёжного шулера, показывающего фокусы с краплёной колодой. Бенни мог бы сказать ей, что человек, любой человек, никогда не подвергается большей опасности, чем тогда, когда верит лишь в самого себя. Разумеется, попытайся он втолковать ей эту суровую истину, она застрелила бы его прежде, чем он успел бы произнести хоть что-то после слов человек, любой человек.

Когда в её руке появился пистолет, Бенни подумал, что треск выстрела — это ещё и звук того, как его последний шанс на счастье разбивается вдребезги. Но в то же мгновение из сочащегося кровью сердца Спайка ударили пульсирующие янтарные лучи и ввинтились Урнфилд в глаза. Безумная женщина не только застыла на месте, с застывшей на лице злобной ухмылкой презрения, но и пуля тоже была остановлена. Она повисла в воздухе на полпути между дулом и лицом Харпер; её кинетическая энергия на этот миг стала лишь потенциальной, а бледная струйка пара всё ещё отмечала тот путь, который она уже успела пройти от пистолета.

Пока Спайк втягивал глаза обратно в глазницы и возвращал сердце в грудь, Бенни выдавил из себя несколько звуков, похожих на повизгивание спящей собаки, которой снится кошмар. Потом к нему вернулись слова.

— Господи, как близко, слишком близко, чёртова безумная ведьма!

— Ещё не всё, — торжественно, почти шёпотом сказал Спайк.

— Что? О чём ты? Ты же её остановил. Ты всё можешь.

— Посмотри на Харпер, — сказал Спайк.

Бенни повернул голову и уставился на неё, стоявшую рядом. Как и Ллевеллин Урнфилд, Харпер была остановлена. Голубые глаза распахнуты при виде пистолета. Рот открыт в крике ужаса, который она не успела выпустить наружу. Одна рука полуподнята, словно она пыталась заслониться от выстрела ещё до того, как он прозвучал.

На втором барном стуле Вирджиния Вулф, уиппетка, была заколдована не меньше своей хозяйки.

Цифровые часы на духовках больше не отсчитывали минуты. Бенни посмотрел на свои часы и увидел, что секундная стрелка больше не идёт от риски к риске. Когда из игры был выведен Боб Джерико, когда были заколдованы Хэнди Дюрок и Джилл Свифт, время продолжало свой неумолимый ход. А теперь время остановилось для всех, кроме него и Спайка.

— Что это, чёрт возьми, такое? — спросил Бенни, и в муке, прозвучавшей в его голосе, слышалось, что где-то в глубине души он уже знает ответ на собственный вопрос.

— Это тайм-аут, Бенджамин, шанс выйти из того, кем ты был, и шагнуть в того, кем можешь стать. Время, когда даже самый хороший из хороших людей должен сделать нечто трудное — то, чего его сердце делать не хочет, но что разум знает как правильное. Как твой паладин, я могу вывести из-под этого заклятия только тебя, но не Харпер. Попробуй сдвинуть её — и увидишь, что не сможешь изменить её положение даже на тысячную долю дюйма. Сейчас она стоит здесь, воплощая весь вес прожитой ею жизни и весь вес той жизни, которую она ещё, возможно, сумеет прожить, если этот ужас будет разрешён как следует. Я не могу отмотать время назад, Бенджамин. Как бы мне этого ни хотелось. Это вне моей власти. И убить человека я тоже не могу, даже такого хладнокровного убийцу, как Урнфилд. Это нарушает священные протоколы крэггла. Это запрещено. Я могу запугивать, ужасать, унижать, ломать пару костей — и даже получать от этого удовольствие, — но никогда не убивать. Я могу лишь остановить главных действующих лиц этой страшной драмы — стрелявшую и ту, в кого стреляют, — а по сути и весь мир, потому что каждая человеческая судьба влияет на все остальные, и потому вы все — главные действующие лица в любой такой драме. И сейчас здесь нет другого возможного героя, кроме тебя.

Хотя Бенни промёрз до костей, на лбу у него выступил пот. Ладони стали липкими. Мысли неслись с такой скоростью, будто мчались к обрыву, к пропасти отчаяния.

Он навалился на кухонный остров и протянул правую руку, словно собираясь заслонить собой пулю.

— Подумай, Бенджамин. Если пуля пробьёт тебе руку, её, возможно, отклонит настолько, что она не попадёт в Харпер, — а возможно, и нет. При той чудовищной скорости, с какой пуля вылетает из ствола, ты, вероятнее всего, лишишься руки. В лучшем случае ты уже никогда не сможешь пользоваться ею в полной мере.

— Я с этим смирюсь, если Харпер останется жива.

— Но она может и не остаться жива. Пуля может пройти сквозь твою руку и всё равно убить Харпер. И вне зависимости от того, уцелеет она или нет, на пианино ты больше никогда не сыграешь. В двенадцать лет выяснилось, что ты фортепианный вундеркинд. Такой дар не выбрасывают.

— Я одиннадцать лет не садился за пианино. У меня его не было с тех пор, как я покинул музыкальную комнату Джубала. Когда продаёшь дома, не до этого.

— Смотри. Подумай об этом.

Спайк перегнулся через остров, взял книгу, которую читала Урнфилд, и положил её в другое место.

Бенни уставился на книгу.

— Людей нельзя передвигать как кукол, как предметы, — сказал Спайк. — У людей есть не только физический вес, но и нравственный. А вот неодушевлённые вещи — совсем иного порядка.