Разделись. Кирилл прошел в кухонную зону и принялся готовить чай. Арсений завис у окна, хмуро разглядывая, как дождь и ветер с силой обрушивались на землю. Я же неловко переступила с ноги на ногу и решила, что просто не могу.

Не получается.

— Спасибо, что довезли. Я пойду к себе и...

— Сядь в кресло, Милана, — безжизненно и, не поворачиваясь ко мне, произнес Арс.

— Нам нужно поговорить, — кивнул Кир, доставая чайные чашки и раскладывая по ним заварочные пакетики.

Я словила судорогу, что прошила не только истекающее кровью сердце, но и все тело целиком, рассыпаясь колкими иголками по венам. Нестерпимо!

И буквально рухнула в кресло, стискивая побелевшие от страха пальцы.

Спустя пару томительных минут напротив меня опустился Арс, а я только сейчас заметила его потухший взгляд и сбитые почти до мяса костяшки. Вслед за ним подошел и Кир, расставляя перед каждым из нас по ароматной чашке, пахнущей чабрецом и мятой.

Я покачала головой.

Кажется, целую вечность мы таращились друг на друга в болезненном безмолвии. А затем, когда по моей щеке все-таки скользнула слезинка, тишину нарушил Кирилл.

— Милана, прости нас.

— Что? — охнула я, но Арсений только предупреждающе поднял руку, призывая меня к молчанию и возможности дать им высказаться.

Я тут же жалобно всхлипнула и прижала пальцы к онемевшим губам. Но сделать уже ничего не могла.

Мы вместе и прямо сейчас собирались хладнокровно задушить нашу любовь.

— Милана, — чуть подался ко мне и вкрадчиво на меня посмотрел блондин, — мы знатно накосячили. Не должны были, но так получилось. Не подумай, что это какое-то жалкое оправдание, но мы живем свою первую жизнь и не знаем, как надо. Мы просто встретили тебя и полюбили. А ты полюбила нас.

— Но это совершенно не значит, что мы должны были мучить тебя, заставляя выбирать между кем-то из нас двоих. И уж тем более, не дает нам никакого права заставлять тебя, не выбирать вовсе, — лицо Кирилла прострелила мучительная гримаса.

— Нам будет чертовски тяжело, малышка, — часто закивал Арсений, — безумно больно и невыносимо одиноко, но лучше так, чем видеть в твоих глазах сожаление и страх оттого, что тебя вынудили сделать то, что ты делать совсем не хочешь. И не можешь.

— Выбрать меня.

— Или меня.

— Или позволить нам любить тебя вдвоем, — на тяжелом выдохе прохрипел Кирилл, каким-то загнанным жестом потирая лицо ладонями.

— Мы все поняли, Милана.

— И все осознали.

— Мы любим тебя, детка.

— Очень!

— Но одной любви недостаточно.

— Мы хотим, чтобы ты была счастлива.

— Чтобы ты улыбалась.

— А не жила в постоянном страхе перед тем, что о нас втроем узнают. Осудят. И никогда не поймут.

— Или мирилась с выедающей душу тоской по тому из нас, кому пришлось сказать «нет».

— И уже неважно, какую цену нам придется за это заплатить.

— Мы готовы.

Точка!

Я все-таки тихо расплакалась. А еще услышала, как внутри меня что-то с треском лопнуло и разбилось. Не сердце, нет. Что-то глубже. Как будто последняя нить, на которой я держалась в этой суровой действительности, лопнула. Или то моя душа разорвалась в клочья.

Я не знаю.

Но мне прямо сейчас в этой точке невозврата хотелось тупо лечь и сдохнуть.

Или умолять парней дать нам еще хоть немного времени. Неделю? День? Час?

Боже, пожалуйста...

Дай нам хотя бы несколько минут, чтобы надышаться.

— Не плачь, Милана, — сиплым от внутренней ломки голосом произнес Кирилл.

— Пожалуйста, детка, — рвано вытолкнул из себя Арсений.

А затем меня убил.

— Мы того не стоим.

Господи!

А в следующий момент мой мир подернулся уродливыми трещинами и начал осыпаться пеплом к моим ногам, потому что братья Ремезовы решительно поднялись со своих мест, собираясь навсегда оставить меня одну.

— На этом все, Милана.

— Надеюсь, что ты поймешь, что мы были правы, любимая.

А затем они просто развернулись и пошли.

Прочь!

Не оглядываясь!

Оставляя меня на растерзание этой новой жизни, которая начала с ходу и яростно душить меня, издевательски хохоча надо мной и моими страданиями.

А мне что осталось? Только выторговать у насмешницы судьбы гребаное обезболивающее. Пусть не очень-то действенное. И совсем не долгоиграющее.

И да, перед смертью не надышишься, но я попытаюсь.

— Подождите! — сорванным голосом, хрипло и надломлено прокричала я, объятая ужасом и лютой паникой.

А затем в умоляющем жесте протянула руку. А там уж сорвалась головой вниз в свое персональное чистилище. Да, я знала, что уже завтра умру.

Но пусть сегодня у меня будет это воспоминание, как я в последний раз обнимаю братьев Ремезовых. Да и большего просить я у них не смею.

Это подло.

— Пожалуйста! — всхлипнула я.

Они синхронно ко мне повернулись. И вопросительно на меня уставились. А я сникла.