Контрасты здесь не просто удивляли, они шокировали. Если Пятая авеню сверкала витринами невообразимого богатства, то южная часть Манхэттена — знаменитый Нижний Ист-Сайд — была самым густонаселённым местом на планете Земля. Через пропускные пункты острова Эллис-Айленд в чрево города ежедневно, непрерывным потоком вливались тысячи нищих эмигрантов, ищущих американскую мечту.

Они находили её в трущобах. Люди выживали в шестиэтажных кирпичных коробках-муравейниках. В одной тёмной сырой комнате без окон могли спать по десять, а то и пятнадцать человек вповалку. Летом жара в этих каменных мешках становилась настолько невыносимой, что тысячи людей спали прямо на ржавых пожарных лестницах и раскалённых крышах.

Город был поделён на этнические анклавы. Малберри-Бенд, или «Маленькая Италия», где прямо сейчас, в подворотнях и дешёвых тратториях, начинала пускать свои ядовитые корни Коза Ностра — структура, в дела которой я обязательно собирался засунуть свои когти. Еврейский квартал в районе Хестер-стрит, представляющий собой один сплошной, крикливый и суетливый рынок. И, конечно, район Пяти Углов. Ирландские гетто, хоть и начавшие понемногу расселяться к 1897 году, всё ещё оставались гнойным рассадником самых беспринципных уличных банд и насквозь продажных полицейских с дубинками наперевес.

И достаточно было пройти всего пару миль на север от этого бурлящего котла нищеты, чтобы попасть в совершенно иной, недосягаемый мир. Вдоль Центрального парка и на Пятой авеню выстроились настоящие дворцы — Вандербильтов, Асторов, Карнеги. И пока иммигранты внизу делили чёрствый хлеб, элита в ресторанах курила толстые кубинские сигары, расплачивалась полновесным золотом и устраивала грандиозные балы, на которые за одну ночь спускались миллионы долларов.

Нью-Йорк 1897 года был безжалостным, невероятно грязным, хищным, но при этом пульсирующим, живым организмом. Это была идеальная сцена. Идеальный театр военных действий для любого, кто обладал достаточной силой, бездонными карманами или гениальным умом, чтобы взять весь этот хаос под свой личный контроль.

И вот я сегодня здесь. Пришёл, чтобы наконец-то официально заявить свои права на этот город.

«В наступающем двадцатом веке правила игры изменятся навсегда, — размышлял я. — Если твоего зримого присутствия нет на этих улицах, если ты не держишь за горло местную биржу и политиков — значит, ты безнадёжно отстаёшь. Ты остаёшься на обочине истории, в уютной провинциальной тени, пока другие делят мир. Империя Хоулеттов должна пустить здесь корни».

С этими мыслями я уверенно вышагивал по широкому тротуару в сторону знаменитого ресторана Delmonico’s.

Именно там у меня была назначена крайне деликатная встреча с одной древней твар… кхм, женщиной. Признаться честно, я бы не хотел пересекаться с ней ещё лет сто, а лучше бы вообще никогда. Наша прошлая встреча оставила у меня мерзкий привкус бессилия. Но вариантов не было. Мне была нужна её помощь и её знания. Я поморщился просто от самой мысли, что мне придётся играть с ней в вежливость.

Вообще, женщины в последнее время как-то слишком активно, словно сговорившись, играли на моих нервах, всеми силами стараясь подпортить мне моё существование. И безоговорочно первой в этом списке стояла моя дорогая, любящая мама — Элизабет. Со своими интригами и беспардонным влезанием в мою личную жизнь.

Перед самым моим отъездом из Канады в США у нас с матушкой состоялся неприятный разговор.

Оказывается, в моём собственном доме, под моей же крышей, все знали о том, что я стану отцом. Все, кроме меня самого! И моя мать, прознав об этом одной из первых, решила действовать за моей спиной. После нападения Дога прямо в особняке она стала настоящим параноиком в вопросах безопасности семьи. Она придумала план и мастерски промыла мозги Кларе.

И вот результат: моя дикая волчица, носящая под сердцем моего ребёнка, уехала на учёбу в Монреаль вместе с Густавом Тринклером. И самое паршивое — в ближайшее время этот юный инженер должен был стать её официальным мужем! Номинальным, фальшивым, просто красивой ширмой для общества, но от одного осознания этого факта меня накрывала злость. Инстинкты внутри рвали и метали, требуя вмешаться и свернуть шею этому благородному рыцарю.

Как невозмутимо объяснила мне Элизабет: «Так будет правильно, Джеймс. Это обеспечит безопасность твоему наследнику. Неизвестность — лучшая защита. Ни один из твоих многочисленных врагов, ни один вампир или мутант никогда не свяжет эту замужнюю студентку с тобой». А с Густавом, как выяснилось, был проведён серьёзный разговор. Парень оказался не дурак. За те немыслимые блага, лаборатории и деньги, которые ему были гарантированы, он был готов на такие «жертвы». Да и Клара была ему искренне симпатична. Он, как классический молодой идеалист, с гордостью встал на защиту дамы.

Как я тогда не разнёс особняк по кирпичикам и не сделал какую-нибудь непоправимую глупость — я до сих пор не понимаю. Видимо, моей силы воли хватило, чтобы удержать себя в рамках.