Меня назвали Эрриком.

Это племя жило на берегу большой реки, у подножия скалистых холмов. Здесь не охотились на линта в густых лесах — здесь рыбачили, ставили сети, собирали моллюсков на отмелях. Люди были другими: более спокойными, менее воинственными. Их вождь, седой айтерри по имени Орин, редко брал в руки копьё. Он управлял словом, а не силой. И, как я узнал позже, он тоже был магом.

Я наблюдал за ними и учился. Снова.

В этот раз я не пытался быть незаметным. Не пытался притворяться обычным ребёнком. Мне было всё равно, что подумают другие. Я слишком много потерял, чтобы тратить время на игры в прятки с судьбой. Если это мой последний шанс — а я не знал, перерожусь ли снова, — то я должен прожить эту жизнь на полную.

В десять лет я уже рыбачил наравне со взрослыми. В двенадцать — сплёл свою первую сеть, которая оказалась прочнее и уловистее, чем у стариков. В четырнадцать я начал тренироваться с копьём всерьёз — не так, как учат в племени, а так, как помнил из прошлой жизни. Часами отрабатывал удары, стойки, перехваты. Моё тело было молодым и слабым, но мышечная память осталась. Я чувствовал, как с каждым днём становлюсь быстрее и точнее.

А ещё я начал вспоминать свои земные навыки.

Инженер-строитель. Двадцать первый век. Я знал, как плавить металл. Как делать цемент. Как строить дома, которые простоят сотни лет.

Здесь, в этом мире, это были почти бесполезные знания. Почти.

Мне было шестнадцать, когда я выковал железный топор.

Мы ушли вверх по реке на несколько дней — искали новые места для рыбалки. И там, на илистых отмелях, я заметил характерные рыжие потёки на камнях. Железо. Грязное, слабое, но железо.

Я набрал сколько мог и притащил в поселение. Никто не понял, зачем мне эти «грязные камни». Я не объяснял.

Следующие несколько месяцев я потратил на то, чтобы соорудить примитивную печь. Глина, речной песок, камни. Я вспоминал всё, что знал о сыродутном процессе — а знал я, прямо скажем, немного. Инженер-строитель не металлург. Но основы помнил: руду нужно дробить, смешивать с углём, нагревать до температуры, при которой железо восстанавливается из окислов, а пустая порода превращается в шлак.

Первая плавка провалилась. Я не смог достичь нужной температуры — меха, которые я соорудил из шкур, давали слишком слабое дутьё. Вторая — тоже. Я перегрел шихту, и железо получилось слишком хрупким, рассыпалось под молотком.

На четвёртый раз у меня получилось.

Крица — пористый, ноздреватый комок железа, пропитанный шлаком. Я проковывал его снова и снова, выбивая примеси, нагревая и опять проковывая. Руки болели, спина ныла, но я не останавливался. Через месяц у меня в руках был кривой, уродливый, но самый настоящий железный топор.

Когда я показал его вождю Орину, тот долго вертел орудие в руках, пробовал лезвие пальцем, хмурился. Потом посмотрел на меня странным взглядом — не враждебным, но настороженным.

— Ты странный, Эррик, — сказал он. — Слишком много знаешь для юноши, который никогда не покидал племя.

— Я просто много думаю, вождь.

— Думать — это хорошо. Но не забывай, кто ты. Ты айтерри. Мы живём так, как завещали предки.

Я кивнул, соглашаясь. А сам в это время уже прикидывал, как построить нормальный дом.

К двадцати годам у меня был свой дом.

Не шалаш из жердей и шкур — настоящий сруб, сложенный из толстых брёвен, проконопаченный мхом, с деревянным полом и очагом из речного камня. Я сделал дверь на кожаных петлях. Прорубил окно и затянул его тонко выделанной кожей — свет проходил, а ветер нет.

Люди приходили смотреть на мой дом как на чудо. Женщины трогали гладкие стены, мужчины цокали языками, дети заглядывали в окно и хихикали. Я стал кем-то вроде местной достопримечательности.

Вождь Орин тоже пришёл. Он долго стоял, разглядывая сруб, потом зашёл внутрь, провёл рукой по стене. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Тепло, — сказал он наконец. — Даже без огня тепло.

— Да, вождь.

Он кивнул и ушёл. Ничего больше не сказал. Но я заметил его взгляд — не просто настороженный. Завистливый. Его собственный шатёр, самый большой в племени, был всего лишь шкурами, натянутыми на жерди. Мой дом был лучше. И он это понимал.

Мне следовало быть осторожнее. Но я не был.

В двадцать два года я женился.

Её звали Мира. Дочь рыбака, простая, добрая девушка с тёплыми карими глазами и смешливым нравом. Она не была дочерью вождя, не блистала красотой, как Айлин, но с ней было спокойно. Надёжно. Она не задавала вопросов, почему я знаю то, чего не знают другие. Просто принимала меня таким, какой я есть.

Через год родился первый сын. Ещё через два — второй. Потом дочь.

Я учил их всему, что знал. Как точить железо. Как вязать узлы. Как читать следы. Как думать головой, а не копьём. Они росли смышлёными, любопытными, сильными. Я гордился ими.

И всё это время, каждый день, я мучился одним и тем же вопросом.