— Читал и делал — разные вещи. — Он кивнул на шарик. — Подними.

Я потянулся рукой. Он остановил меня жестом.

— Без рук.

Принцип нитей чакры был понятен умом: выпустить из кончиков пальцев тонкие потоки энергии, соединить их с объектом, дать ему направление. Марионеточники клана Акасуна строили на этом целые боевые системы, медики использовали для хирургии. В базовом варианте — поднять предмет и удержать в воздухе. В теории — легко.

Первая попытка дала нить — одну, нестабильную, которая коснулась шарика и тут же соскользнула. Я попробовал снова, сосредотачиваясь на точке контакта, — нить держалась чуть дольше, секунду, потом шарик опять лёг на стол.

Эбису наблюдал молча, руки за спиной.

Я пробовал ещё. Нить держалась две секунды, три — и на седьмой попытке шарик едва заметно приподнялся над поверхностью, на толщину пальца, и рухнул обратно.

— Хорошо, — сказал Эбису, и это было первое «хорошо» за всё время наших занятий без паузы после него, намекающей на «но».

На следующей неделе он поставил два шарика.

— Оба одновременно.

Конечно.

Два объекта требовали двух нитей, и тут я обнаружил, что разум, привыкший держать одну, категорически сопротивлялся второй параллельно. Первая нить стабилизировалась — вторая соскальзывала. Вторую удавалось зафиксировать — первая теряла натяжение.

— Не думай о них как о двух, — сказал Эбису после третьей неудачи. — Думай как об одном потоке, разветвлённом.

Я перестроился — и на следующей попытке оба шарика приподнялись на секунду, неровно, с дрожью, но одновременно. Мелкая победа, а всё равно приятно.

*

В академии спарринги с усилением чакрой к середине семестра стали настоящей рутиной — не в смысле скуки, а в смысле привычного, ожидаемого ритма, который класс принял как норму.

Торо Акимичи сделался моей личной точкой отсчёта. Не потому что мы были ближе всего по уровню — он по-прежнему принимал мои лучшие удары так, будто я бью подушку, — а потому что спарринги с ним учили тому, чему не учил никто другой: терпению под давлением.

В один из дней я наконец нашёл что-то похожее на подход.

Не атака в корпус — корпус у него был как дерево. Не удары в голову — их он блокировал медленно, но надёжно, и каждый блок стоил мне запястий. Я начал работать по ногам: быстрые атаки ниже пояса, попеременно, не давая ему устоять на одной точке. Racer давал нужную скорость, концентрация дыхания держала выносливость выше нормы, и где-то на третьей минуте Торо впервые потерял равновесие — не упал, но сместился, переступил, открылся на долю секунды.

Я вошёл в этот просвет — удар в плечо с полным усилением, хлёсткий и быстрый.

Торо покачнулся.

— Хм, — сказал он, восстанавливая стойку. Посмотрел на своё плечо, потом на меня. — Это сработало.

— Один раз.

— Один раз — начало, — сказал он с иронией и снова встал в стойку.

Я улыбнулся — почти, не совсем — и атаковал снова.

С Рюичи Сенджу прогресс был другого рода — не в том, что я начал побеждать, а в том, что начал понимать его логику.

Он думал крупными блоками — не комбинациями, а ситуациями. Видел площадку как задачу, которую нужно решить, а не как набор отдельных ударов. Когда я это понял, читать его намерения стало проще: если он брал паузу, значит, переоценивал позицию, и в этот миг у меня было узкое окно.

Однажды я этим окном воспользовался — резкий рывок с Racer в полную силу, атака до того, как он успел завершить переоценку. Попал. Он отступил на два шага, поставил блок, который я почти пробил.

Почти.

— Быстрее, чем в прошлый раз, — заметил Рюичи, без злости, деловито. — Ты изучал мой стиль.

— Было время.

Он на секунду замолчал, потом кивнул — медленно и основательно, как всегда, когда действительно кого-то признавал.

— Хорошо, — сказал он. И атаковал первым — впервые за все наши спарринги.

Я пропустил удар, отлетел на метр, встал. Во рту появился железный привкус.

Вот, значит, как оно работает, когда Сенджу решает не ждать. Полезно было узнать это заранее.

С Каору и Рэн Учиха дела обстояли сложнее всего — не потому что они были сильнее других физически, а потому что шаринган делал любые попытки перехитрить их почти бессмысленными, даже спящий, даже погашенный.

Против Рэн я попробовал новую тактику: намеренно рваный темп — то замедлялся почти до остановки, то взрывался в рывок, без ритма, без паттерна. Читать движения она умела, но читать хаос было труднее, чем читать систему.

Это сработало — частично. Она пропустила один удар из четырёх, чего раньше не случалось никогда. Зато два ответных, которые она нанесла, пока я «хаотил», стоили мне позиции и нескольких синяков.

— Ты пытался обмануть чтение, — сказала она после, убирая волосы с лица.

— Пытался.