Дальше пошел полет. Признаться – тут мне нечего более тренировать, все движения стали даваться легко и непринуждённо – будто освоил очередной способ использования чакры для перемещения по не совсем предназначенным для этого поверхностям. Даже принцип был схож – я не просто летал, я буквально был способен отталкиваться от воздуха, делая как резкие рывки, так и плавные повороты. Пускай последнее и вынуждало серьезно сбросить скорость – пускай Третий закон на мне более не работал, инерцию и перегрузку, рождаемую ей никто не отменял. Даже для усиленного чакрой организма. Был выход обращаться песком во время подобного – это даже работало, но ощущения были не те. Понятное дело, что в бою не до ощущений – но я то не в бою.

Потом поднялся выше. Небо возвращало мне энергию быстрее, чем я её тратил, — Skyward работал, и чем выше, тем ощутимее наливались силой резервы. Я мог висеть тут часами и уходить вниз с бо́льшим запасом, чем поднимался.

На трёх километрах я остановился и раскрыл глаза шире.

Hawk Eyes развернул мир до самого горизонта. Отсюда, слепой под повязкой, я видел дальше любого зрячего: вон блестит нитка реки, вон дым над деревней, вон по южной дороге ползёт караван — я различал даже узор на тентах повозок и лица возчиков, будто стоял в двух шагах. Сто километров ясной, резкой картинки, с которой не сравнится никакой Бьякуган по дальности, пусть и уступит ему в круговом охвате. Я повёл взглядом по кромке земли, отыскал далеко на севере пыльный след — и увидел тот самый караван клана Тенки, что тянулся к границе Огня.

Я держал их в поле зрения долго. Полтора десятка кибиток, детвора, старики, ни одного бойца в осанке. Бедный кочевой народ, что и не подозревал, как круто вот-вот повернёт его судьба.

Опустившись на площадку, я перешёл к тому, ради чего в основном и пришёл. К воде.

Я вытянул ладонь, и влага стеклась из воздуха сама — Sea Monarch избавил меня от нужды в источнике давным-давно, и теперь я лепил воду из ничего, из одной лишь сырости вокруг. Сфера легла в руку, тяжёлая и плотная, послушная до последней капли. Я разогнал её в тонкий хлыст, рассёк им воздух — свист, и на камне в трёх шагах осталась ровная борозда. Потом собрал воду обратно и пустил по формам Водного Дыхания, одну за другой, всухую, без противника, ведя клинок из уплотнённой воды сквозь воздух.

Третья форма, Текучий Танец, — любимая. Тело само вело связку, наработанную до того, что думать не приходилось: третья перетекала в четвёртую, Бьющий Прилив, и обратно в третью, круг за кругом, плавно, без разрыва. Racer гнал меня быстрее, чем уследил бы обычный глаз.

А потом я остановился и попробовал то, ради чего и вытащил себя на полигон.

Бурайкан. Мощное Пронизывание.

Высшую форму Рыбьего Карате я не мог собрать почти десять лет. Умом я знал её до последнего движения — знание легло в голову вместе с самим стилем, целиком, готовым, — а тело всё не догоняло. Я встал в стойку, набрал воздух через концентрационное дыхание, свёл воду в остриё на кулаке и ударил вперёд, в поставленный заранее каменный блок.

Вода вошла в камень и заглохла.

Пробила ладонь вглубь, оставила рваную воронку, раскрошила поверхность, — а той пронизывающей мощи, что должна прошивать цель насквозь, как копьё лист бумаги, не вышло. Опять. Где-то в переходе от замаха к выбросу я терял тот самый стержень, на котором форма держится.

Я опустил руку и хмуро оглядел воронку в камне.

Дело было не в отдаче и не в силе — Recoilless снял первое, а второго у меня в избытке. Дело в цельности удара, в том, как рукопашник высшего разбора собирает всю мощь в одну точку и вгоняет её без потерь. У меня было всё: скорость, вода, дыхание, запас. Не хватало последнего — той слитности движения, которую годами вытачивает лишь голый кулак, без стихий и без системы.

Вот тут мне и нужен был Чен. Не его дракон, а его тело. Disciple раскроет мне его быстрее, чем следовало бы; осталось уговорить упрямца меня учить.

Я отряхнул руку, подхватил с камня жилет и полетел домой.

Дома меня ждала занимательная картина.

Толком не успев переодеться, я услышал с заднего двора явные звуки тренировки — глухие удары, шорох ног по деревянному настилу, короткий выдох на замахе. Там, как и в прежнем доме, было устроено отдельное додзё, открытое с одной стороны в сад. Заинтересовавшись, я пошёл проверить.

На пороге я остановился и не стал выдавать себя.

В додзё занимались двое. Мама и Минато.

Она стояла в центре, босая, в простом тренировочном костюме, с волосами, стянутыми в тугой узел. Будучи инструктором в Академии вот уже шестой год она выработала эту особую позу и ауру учителя. Спокойная, собранная, с той экономной пластикой, в которой нет ни одного лишнего движения. Свой Racer я перенял у системы; она свою точность выточила годами.