Самым большим своим достижением — тем, из-за которого я разругался со старейшинами Учиха, — я считаю расширение полиции Конохи. Учиха больше не единственный клан, который ею заправляет. Главенство за ними осталось, но в их ряды стали принимать бесклановых и членов других домов, и без того низкая преступность рухнула буквально до нуля. Главное же в другом: со временем это должно было расшатать привычное мнение горожан. Видишь Учиха — жди беды. Во всех мирах к силам правопорядка относятся одинаково, к сожалению.

А теперь настала пора для самой тяжёлой цели — обеспечить кланам выживание.

Дойдя до клановой территории, той её части, что лежала в пределах стены, я вошёл в свой дом. Добротный особняк в японском стиле. Изнутри доносились тихие голоса прислуги, нанятой мной в помощь матери, — к ним я привык на удивление быстро. А в саду, разбитом прямо в сердце постройки, обнаружились мои воспитанники. Троица развалилась на траве; занятий у них сегодня не было, всё начиналось с завтрашнего дня.

Кивая прислуге по пути, я вышел к детворе.

— Эй, обормоты, как вы тут?

Все трое встрепенулись, разом вскочили и обступили меня со всех сторон. Руки сами легли им на макушки, чему они были только рады.

— Кенджи-сама, а мы смогли повторить ту технику, что вы показали! — выпалил Генма.

— Что, прямо все? — я приподнял бровь. — Даже Иваши?

— А что это сразу я? — Иваши вскинулся. — Ну не даётся мне ваше тайдзюцу, зато в кендзюцу я лучше их!

— Ладно, ладно, не ругайся, Ива, — я улыбнулся. — С клинком ты и правда лучше их. — Я поднял взгляд к небу, прикидывая. — Вот что. Сегодня освобожусь пораньше. Как насчёт того, чтобы вечером собраться на полигоне и показать мне свои успехи? И если технику вы и вправду усвоили, угощу чем-нибудь вкусным.

Парни радостно закивали.

— Значит, договорились. Отдыхайте, оболтусы, а мне пора.

Чуть расстроенно они расступились, и я прошёл вглубь дома, в свои комнаты.

Жилет остался на спинке стула. Я вымылся, стянул волосы в хвост и оделся так, как одеваются на приём к старой крови, — тёмное косодэ, хакама, поверх лёгкое хаори с гербом Ямасиро на спине. Герб я выбирал сам три года назад: волна, накрывающая гребнем, и под ней — россыпь песчинок. Море и пустыня. Всё, что во мне есть, уместилось в один знак.

Повязку поправил в последнюю очередь, привычным движением, не глядя, — глядеть мне ею всё равно нечем, а мир я и так вижу насквозь. В зеркале отразился высокий парень девятнадцати лет с открытым лицом, тронутым лёгкой сеткой ожогов, и чёрной полосой ткани поперёк глаз и ушей.

Из дома я вышел через задний двор и поднялся в воздух над самой оградой, чтобы не мелькать на улицах. Ветер принял меня и понёс на восток, над крышами, над стеной, к красным кровлям квартала Узумаки. Сверху он был виден весь разом — спиральные ворота, сады, выводки рыжих детей во дворах, самое живое место послевоенной Конохи, выстроенное из памяти и упрямства беженцев.

У ворот меня встретила стражница — женщина из Узумаки с алой косой и печатью-стражем, вытатуированной на тыльной стороне ладони.

— Кенджи-сама, Мито-сама ждёт вас в резиденции.

— Спасибо, Мияко. — Я задержался на миг. — Как Рёма?

— Растёт, Кенджи-сама. — Лицо её потеплело. — Спасибо вашему учителю.

— Вас же спасал Кагами-сама. — Я смущённо потёр затылок. — Его и благодарите.

— Если бы не вы, у Кагами-самы не было бы возможности нас спасти.

Я покачал головой, не найдясь с ответом, и прошёл дальше. Коридор Сакумо, Кагами и Хирузена вывел с острова около тысячи Узумаки, но каждая из этой тысячи помнила его по-своему, и в чьей-то памяти на первом месте отчего-то оказался я.

У дверей резиденции меня встретила одна из прислуги Мито — их у неё было много. Извлечение зверя не прошло даром, и даже теперь ей тяжело давались простые вещи, так что бо́льшую часть дня она отдыхала. Поклонившись, женщина посторонилась и пропустила меня внутрь.

— Мито-сама в саду, Кенджи-сама.

Я кивнул. Бывал здесь не раз.

Не спеша, я прошёл вглубь дома и у двери в сад наткнулся ещё на одного слугу. Тот молча поклонился и отворил передо мной створку.

За ней открывался сад.

Ухоженный до последней песчинки на дорожке, с камнями, разложенными по старому канону, и с прудом, в котором лениво поворачивались рыжие карпы. В центре, на скамье, сделанной под неё особо, сидела Мито.

Волосы её налились прежней краснотой, складки на лице разгладились — с виду она помолодела лет на десять, если не на двадцать. А внутри её попросту не осталось. Чакросистемы, той, что делала её Мито Узумаки, больше не было; то, что уцелело, поддерживало в ней жизнь и ничего сверх того. Оттого она и была слаба — до того слаба, что даже ходить не могла без чужой руки под локтем.

Парадокс, от которого мне всякий раз делалось не по себе. Изъятие Лиса высвободило живучесть Узумаки, и та вернула ей молодость, а вместе с молодостью отняла всё остальное. Красивая и беспомощная. Впрочем, даже такой она держала в руках больше власти, чем иной живой Каге: старейшина сразу двух кланов, Узумаки и Сенджу, и Хирузен относился к ней с неподдельной теплотой.

— Здравствуйте, Мито-сама. — Я окликнул её, не доходя.

— Ааа, Кенджи-кун, здравствуй. — Она обернулась. — Уж прости, встать не смогу. Присаживайся.