Что же до нас, человеков... Сто процентов, вот Гаэ Болгом клянусь — Пилат уже знал, что первосвященники хотят смерти Иешуа. Но судя по лицу, это вызывало у него скорее отчётливую досаду, чем любопытство. Ну а судя по тем слухам, которые были о Пилате ранее — он не любил, когда местные втягивали его в свои религиозные склоки. Оттого Иисус так был свободен в своих действиях и не был притеснён легионерами ни разу, хотя присутствие Рима давно было немаленьким.

Допрос происходил во дворе, где на песке стоял Иисус, как подсудимый, а сам римлянин разместился в кресле и неподалёку ошивались обвинители в лице первосвященника и его прихлебателей. Помимо него там была ещё парочка обвиняемых, но скованных сильнее, взятых для компании. Пилат наотрез отказался судить исключительно Иисуса и представать ведомым первосвященником.

Пилат начал допрос, переходя с латыни на греческий, похоже пытаясь нащупать хоть какую-то политическую вину:

— Ты Царь Иудейский? — спросил он, слегка усмехнувшись.

Да уж... Смешно было представить, что этот избитый человек с усталым взглядом может угрожать великому и могучему Риму на пике его могущества или где-то около. Хотя на деле то действительно может — уже сейчас он может разрушить это место одним лишь словом с помощью никуда не исчезнувшего Божественного Авторитета.

Да уж... Действительно в самопожертвование он может. Я бы не сумел и уже бы показательно прикончил каждого придурка здесь.

Иисус же тем временем ответил негромко, глядя Пилату прямо в глаза:

— Царство Моё не от мира сего.

Охо-хо!

Возможно, в будущем эти пафосные слова посчитали бы бредом психически больного... Но сейчас... Сейчас эти слова поразили прокуратора. Не дерзостью сказанного — нет, более чем уверен, Пилат с дерзостью сталкивался часто.

В словах Иисуса ведь не было ни вызова, ни мольбы.

Было что-то такое...

— Достоинство без всякой гордыни, сила без всякого оружия. — весьма философски пробормотала Скатах, покачав головой. — Смотри, Сетанта — римлянин даже на мгновение задумался. Сейчас ему наверняка ему показалось, что перед ним стоит не обвиняемый, а некто, кто изволит судить его самого, но при этом делает это молча, без единого слова. И от этого нашему дорогому судье становится откровенно неуютно.

— Однако... — тихо ответил я, внимательно разглядывая лицо префекта.

Который тут же попытался отпустить Иешуа, ибо чай дураком совсем представать не хотел — мужик вовремя вспомнил про пасхальный обычай миловать одного узника. Да тут же бросил толпе, в которой стояли и мы:

— Кого отпустить?

Однако его план моментально провалился. Ведь толпа, подогретая и специально приведённая первосвященником (быстро подсуетился, гадёныш — это надо признать), уже откровенным неистовствовала.

Они кричали про освобождение Вараввы — разбойника, убийцы и так далее по списку.

А когда римский префект молчаливо махнул рукой и уже совсем уж обречённо спросил, мол, что же делать с Иисусом, площадь буквально взорвалась дружным рёвом, едва не оглушив нас:

— Распни! Распни Его!

Орали так, словно мы в Колизее были. И где первосвященник только столько придурков нашёл, право слово?

Пилат же... Умыл руки. Откровенно демонстративно, на глазах у всех, будто... Мгм... Будто вода эта могла смыть с него ответственность. Последнее я уже додумал, но право слово, когда если не сейчас появилась фраза, мол, я умываю руки?..

Вот-вот.

Ну а дальше... А дальше было то, что вновь заставило меня зауважать Иисуса. Ещё сильнее зауважать, несмотря на его альтруизм.

Ведь тело у него по-прежнему оставалось человеческим и не таким неуязвимым, как у меня.

...И вот Иисуса повели на, собственно, бичевание.

Легионеры с постными лицами сняли с Иешуа верхнюю одежду и привязали к столбу на глазах у толпы. Римский бич — так-то весьма опасная и более того, многохвостая плеть с вплетёнными в концы кусочками кости и металла, пришёл в движение.

Для нас медленно, но в целом быстро для остальных просвистел он в воздухе и принялся опускаться на спину Сына Божьего снова и снова. Вот только Иешуа вообще не кричал. Со своим откровенно сверхчеловеческим зрением, мы со Скатах наблюдатели за тем, как его дыхание лишь становилось тяжелее, да почти целиком голое тело напрягалось при каждом ударе, но ни проклятий, ни стонов с его губ не срывалось.

Уважаю. Просто уважаю.

Тем более, вон как бесятся с этого его обвинители.

После этого ему накинули на плечи багряницу — эдакий старый солдатский плащ, да по настоянию первосвященников, ставших вместо ушедшего Пилата руководить всеми процессами, в насмешку сунули в руки трость вместо скипетра, а на голову, предварительно сорвав куст терновника, надели очень своеобразный венец. И подтверждая мои мысли о том, что тело Иисуса было обычным человеческим, шипы этого терновника вонзились легко и глубоко, а кровь тут же потекла по вискам и лбу.