Допрос, начавшийся следом, окончательно всё подтвердил, ибо вскоре стало ясно, что свидетелей толком то и нет — одни банальнейшим образом путались в показаниях, другие офигеть как обнаглевше и откровенно лгали, но... Захват Иисуса явно был произведён в спешке и быстрее, чем они ожидали.

Отчего свидетели даже единую версию событий выставить не смогли.

Тогда Каиафа наконец-то сам поднял свою старческую пятую точку с кресла и спросил напрямую:

— Ты ли Он, Христос, Сын Божий? — его голос прозвучал весьма и весьма резко, но явно торжествующе, словно он... Гм, загонял обвиняемого в ловушку.

Хотят тот ни слова ещё несказал.

Иисус ответил не сразу. Он стоял посреди шумного зала, в свете масляных ламп, с лицом, на котором уже проступали следы усталости и первых ударов от храмовой стражи.

И когда прихлебалы первосвященника стали обвинять его в дополнение под молчаливый взгляд присутствовавшего тут легионера (что говорило, что римские власти тоже в доле), Иисус в этот момент выглядел настолько пофигистично и взирал на окружающих как на полных придурках.

Ох, как же я в тот момент пожалел, что у меня не было с собой фотоаппарата! Это же было просто шикарно!

И когда он всё-так заговорил, голос Его был тих и ясен:

— Ты сказал.

Что подразумевалось, мол, ты сам сказал.

Если бы он пожал плечами — я бы вообще заржал в голос. Но сейчас сдержался, продолжая наблюдать за этим фарсом, произошедшем по воле слишком доброго человека и его веры в необходимость, чтобы люди выбирали свою судьбу сами, без влияния свыше даже Господа Бога.

Каиафа, наверное, понял, что пора переходить к тяжелой артиллерии, а то он совсем уж неуверенно выглядит на фоне Иисуса — старик взял да разодрал на себе одежды.

Этот жест был... Ну, чем-то вроде весьма древнего знака скорби и ужаса перед богохульством, но в исполнении первосвященника он выглядел почти что театрально и вызвал у меня тихое похрюкивание.

Заседание с того момента мгновенно превратилось в хаос — кто-то кричал, кто-то плевал в сторону арестованного, кто-то размахивал руками. Ну а потом я едва не сорвался вновь.

Ведь Иисусу завязали глаза и начали бить — по лицу, по голове, как всего лишь ладонями, так и палками, приговаривая с откровенной издёвкой:

— Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?

Но он молчал. И это молчание бесило их ещё больше, да...

— Тихо. — коротко бросила мне на ухо Скатах, положив на моё плечо свою ладонь. — Он сам сделал свой выбор, Кухулин. И мы здесь для того, чтобы помочь ему, если он передумает.

— Ха... Да уж, благодушна ты к нему... Как и я. Понравился мне этот малец, понравился ведь. — тихо на фоне балагана фыркнул я, поводя плечами.

И не собираясь дальше смотреть на этот фарс, кивнул своей ненаглядной и вышел во двор.

И к своему удивлению обнаружил, что в этом же дворе, у костра, грелся Пётр. Мужик пробрался вслед за процессией и теперь сидел среди слуг, низко надвинув плащ на лицо, пытаясь быть неузнанным. Огонь самого костра бросал на стены дрожащие тени, и когда проходившая мимо служанка вгляделась в лицо пытающегося скрываться Петра, она вдруг сказала:

— И ты был с Ним.

На что Пётр буквально отшатнулся, словно от пощёчины, и торопливо ответил:

— Не знаю я этого Человека. — он сказал это трижды. И что забавно, каждый раз слова стали звучать громче, отчаяннее, будто он пытался убедить не столько окружающих, сколько самого себя.

Пётр-Пётр...

Ты даже уважения скрыть в своих словах к этому человеку.

А потом, когда подумал, что остался один, горько и открыто заплакал — вообще не стыдясь слёз, не пряча лица. Огромный, сильный рыбак, этот мужик плакал, как ребёнок, вероятно понимая, что его собственная же верность оказалась не прочнее дыма от костра.

Ну, мужик, ты хотя бы не Иуда... И осмелился так-то придти, в отличии от остальных, топчущихся за пределами двора первосвященника.

Что я ему и сказал вслух, да не ожидаясь ответа от ошарашенного апостола, направился обратно к Иешуа.

Ведь Иисуса на утро решили повести к тому самому Понтию Пилату, ведь не могли утвердить смертный приговор столь публичной личности без утверждения у римского наместника. Нет, точнее, вполне могли — но это стало бы законным поводом для Рима закрутить гайки, чего первосвященнику бы не простили даже за смущающего умы Иисуса. Словом, проклятая политика вмешалась вновь.

Но сейчас она хотя бы продлевала Иисусу жизнь.

***

Резиденция римского префекта Иудеи.

На следующее утро.

Было весьма отчетливо видно, что Римский префект встречал подсудимого без особого интереса. Уставший римский мужчина видел перед собой очередного иудейского проповедника — измученного, в разорванной одежде, со следами побоев на лице. Постарались гадёныши, а Иисус опять и опять запрещал вмешиваться.

И ладно я, но как это терпели Ангелы, сверху наблюдая за происходящим, но не вмешиваясь — не знаю. Тем более нападения демонов в это время не былов.