«Активировать», — мысленно скомандовал я.

По телу пробежала едва заметная теплая волна — Система внесла правки в базу. Да, пассивные черты можно было включать и отключать по желанию. Этот функционал появился не сразу. Помню, как-то в одном из прошлых забегов Гача выдала мне одновременно ауру «Абсолютного расположения» и черту «Первобытный Ужас». Меня тогда чуть не разорвало от системного конфликта, а встречные неписи впадали в ступор, не зная, молиться на меня или бежать в панике. Благо, суЧность быстро выкатила хотфикс и добавила тумблер активации и деактивации.

Проведя мысленную ревизию лута, я остался более чем доволен. Да, прямого решения проблемы с ядовитой капсулой не выпало, но мой боевой потенциал за последние пять минут вырос в геометрической прогрессии.

Я перевел тяжелый взгляд обратно на арену. Ад в миниатюре. Трупы убитых шипели и пузырились, источая густой желтый дым. Воздух пропитался вонью горелого мяса, меди и экскрементов. Выжившие участники, надышавшись веселящим газом, добивали друг друга под истеричный, булькающий хохот, скользя в лужах собственной крови. И над всем этим возвышался Джокер. С гигантской, неестественной улыбкой он дирижировал этим хаосом, периодически выкрикивая в объективы камер язвительные комментарии, превращая массовое убийство в вечернее ток-шоу.

«И вряд ли нам стоит ждать появления Бэтмена, — цинично констатировал я, наблюдая, как полноватая женщина вкалывает нож в глаз какому-то клерку. — По неписаному закону жанра, летучая мышь соизволит вломиться сюда только в самый последний момент. В кульминацию. И, скорее всего, он будет занят спасением Готэма от какой-нибудь грязной бомбы, а не вытаскиванием последнего выжившего из мясорубки».

У стены сейчас, помимо меня, тяжело дышали и тряслись еще двадцать два человека. Победители первого этапа. Чтобы кровавый этап завершился, кто-то на арене должен был убить еще двадцать восемь неудачников. После этого нас оставят в покое.

Если я продолжу играть по правилам — а с текущим набором навыков пережить эти игры для меня не сложнее, чем сходить за хлебом — у меня в запасе есть еще пять игр. Куча времени на то, чтобы найти способ извлечь или обезвредить кислоту, сломать сценарий и пустить этого зеленоголового режиссера в расход.

«Вот за это я и ненавижу вселенные, где центр мироздания прибит гвоздями к паре-тройке ключевых фигур, — мрачно думал я, глядя на Джокера. — У них всегда всё на мази. В последний момент они чудом уворачиваются от пуль, в рукаве всегда находится козырь, а рояли падают из кустов точно по расписанию».

Вполне возможно, что помимо кислоты в желудках, этот параноик зашил нам в шеи какие-нибудь микрочипы со взрывчаткой, просто забыв упомянуть об этом ради эффекта сюрприза. Нужно быть готовым ко всему.

Тем временем на табло, висящем над трибуной, сменилась цифра. Количество прошедших первый этап достигло тридцати человек. Ждать оставалось недолго. Смерть здесь работала быстро.

3. Игры Джокера. Часть 2

Изначально участников было ровно сто. После того как Джокер показательно продырявил тринадцатого, нас осталось девяносто девять.

Я свой ход сделал быстро: перерезал глотку бандиту-аниматору в маске, а не случайному гражданскому. А вот оставшиеся девяносто восемь человек, подгоняемые животным страхом и веселящим газом, честно попытались уполовинить свой состав до сорока девяти. Резня вышла сумбурной и грязной. Вчерашние клерки пыряли друг друга в животы неумелыми, дрожащими руками. Женщины вцеплялись в волосы и рвали зубами уши. Ножи ломались о кости, скользили по потным рукам. Трое счастливчиков, получив вроде бы не смертельные колотые раны, всё равно отдали концы прямо на бетоне — просто от потери крови и шока, потому что умирать здесь никому не хотелось, а аптечек не завезли.

Итого, первый этап пережили сорок семь человек. Сорок семь из ста.

Арена выглядела так, словно здесь прошел локальный филиал ада. Десятки плавящихся, шипящих трупов, окутанных едким бледно-фиолетовым дымом. В воздухе висел плотный, тошнотворный коктейль из запахов свежей крови, горелого мяса, пота, непроизвольно опорожненных кишечников и химической сладости веселящего газа. Этот газ медленно, но верно заполнял всё пространство студии, оседая на коже липкой пленкой.

Картина была абсолютно сюрреалистичной. Сорок семь выживших. Все перепачканы кровью — некоторые чужой, некоторые своей, — жались к холодным бронированным стенам. Руки, сжимающие окровавленные ножи, мелко тряслись. А на лицах у каждого цвела широкая, натянутая, гротескная улыбка. Кто-то уже не мог сдерживаться и откровенно, булькающе смеялся, глядя на оторванные пальцы на полу. Кто-то тихо плакал, размазывая слезы и грязь по щекам, но из-за растянутых газом губ это выглядело как какая-то извращенная пантомима. Диссонанс между их стеклянными от ужаса глазами и счастливыми оскалами вызывал тошноту.