«Справедливое замечание», — мысленно признал я. Из-за перегрузки восприятия, бесконечного потока молитв и зудящего в затылке таймера проклятия я действительно действовал слишком по-хозяйски. Взял и крутанул настройки чужой сущности просто потому, что мог.

— Учту, — кивнул я с невозмутимым видом. — Хотя, признаться, не каждый удостоится чести получить пинок в сторону эволюции. А те, кто удостоится, обычно не жалуются.

В уме я уже составлял список тех, кому требовался аналогичный апгрейд.

Кларк — безусловно первый номер. Если снять последние блокировки, которые мешают парню нормально принять желтое солнце, и прочистить его клеточную структуру Белым Пламенем, он превратится в абсолютный таран, по сравнению с которым классический Супермен будет не более чем детсадовцем.

Брюс… С Уэйном сложнее. Он простой смертный, пусть и упрямый, как взбесившийся носорог. Но если аккуратно укрепить его жизненную силу и сплести ее с энергией выданных мною артефактов, из него выйдет отличный штурмовик ближнего боя. Кости перестанут трещать от перегрузок, а реакция выйдет на мета-уровень.

Нигма — однозначно да. Мозговой центр команды должен соображать быстрее квантового процессора.

И самое рискованное, но безумно заманчивое — Джон Джонс. Точнее, его внутренний пассажир. Что произойдет, если я попытаюсь напитать Белым Пламенем саму концепцию Жизни, которую несет в себе Зеленый Марсианин? Если раздуть эту абстракцию…

— Чарльз, — голос Дианы выдернул меня из размышлений. Она сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела на меня с небольшой тревогой. — Скажи честно, насколько всё плохо? Я вижу, как ты спешишь.

— Всего лишь угроза планетарного масштаба, — небрежно отмахнулся я, поправляя воротник пиджака, — Стандартный рабочий вторник. Как я м сказал ранее, Посейдон был просто шумным аперитивом перед основным блюдом.

Я не сгущал краски. Скорее, наоборот. Мои противники видели мои возможности. Они знают, что я сделал с богом морей. И если после этого они не побежали паковать чемоданы на Марс, значит, их козырь в рукаве рассчитан на гарантированное уничтожение сущностей моего калибра.

— И ты сможешь это остановить? — тихо спросила она. — Ты силен, Чарльз. Сильнее всех, кого я встречала.

— Справлюсь, — сухо усмехнулся я, — Тем более, у меня есть вы.

Диана тяжело перевела дух, и в ее позе появилось странное облегчение.

— Порой, когда я смотрю на тебя со стороны… мне кажется, что другие разумные тебе вообще не нужны. Что ты стоишь так высоко, что для тебя весь мир — просто игра теней на стене пещеры.

— Тебе не кажется, Диана, — я снова откинулся спиной на черепицу, закинув руки за голову и уставившись в свинцовую муть облаков.

Врать ей в этот момент почему-то не хотелось. Может, сказывался таймер проклятия, напоминавший о близости могилы, а может — просто надоело держать маску хотя бы перед одним живым существом.

— Почти всё, что я делаю на публику — это маска. Чистая, выверенная фальшь. Удобная ширма для внешнего наблюдателя, которому нужен добрый пастырь. Мои речи, образ, исцеления… Я делаю это не потому, что мое сердце разрывается от жалости к смертным. Это ресурс. Вера дает силу, сила решает задачи. Почти ничего из моих поступков за последнее время не было искренним порывом души.

Я замолчал, ожидая закономерного холода или разочарования. В конце концов, она была воспитана на понятиях чести, прямоты и добра. Узнать, что тот кому ты доверяешь — расчетливый манипулятор, для которого героизм является просто выгодным бизнес-планом, обычно неприятно.

Диана помолчала. Она медленно повернула голову, посмотрела на мое лицо, затем перевела взгляд на горизонт, где виднелся город — на грязные улицы Готэма, где над крышами еще курился дым старых пожаров, но в воздухе уже не было привычной вони безысходности.

— Знаешь… — тихо заговорила она, подбирая слова с непривычной медлительностью. — В Подземном мире чудовища всегда были искренними. Они честно хотели разорвать меня на части. Они честно упивались страданиями тех, кто падал в их рвы. Моя мать… Она также была искренна в своей ненависти к Богам. А сами Боги искренне презирают смертных и топят города просто потому, что их задели за живое. В их жестокости не было ни капли лжи.

Она повернулась ко мне всем корпусом, и ее рука легла мне на грудь, прямо над тем местом, где у людей бьется сердце, а у меня ровно пульсировал сгусток пламени.

— Если твоя фальшь кормит голодных детей, выжигает болезни и останавливает резню, пусть она будет, Чарльз. Для тех людей, которых ты спас, не имеет значения, что творится у тебя в голове. Они живы. Их матери не плачут над гробами. Лучше такая милосердная ложь, чем искреннее зло, упивающееся своей правдой.