Следом прошла молодая пара. От них фонило страхом, он собирался вокруг их шей плотными пятнами преимущественно холодных, мертвенных оттенков. Чуть дальше, у газетного киоска, Джон зафиксировал похоть. Ещё одна плохая эмоция тянулась липкими, вязкими красными нитями от высокого студента к девушке с телефоном, прилипая к её ауре, как паутина.

Впрочем, понятия «плохое» и «хорошее» в последнее время также начали терять для Джонса свой первоначальный смысл, превращаясь лишь в разность потенциалов. Коротко задумавшись о том, а что вообще в этой изменённой вселенной можно считать смыслом, мужчина моргнул, отгоняя наваждение.

К счастью, сегодня ему «повезло» зафиксировать и положительный спектр. Мимо витрины прошла женщина, поправляющая шарф на шее маленькой дочери. Искренняя, забота матери напоминала Джону тёплый зелёный свет. Этот свет мягким свечением окружал каждое, даже самое незначительное действие женщины, отсекая от ребенка серый дым уличной тревоги.

Именно этот зелёный оттенок в очередной раз напомнил Джону о первопричине его нынешнего, искаженного восприятия. О сущности, что теперь жила внутри его разума.

Он назвал эту причину Марсианином. Подселенец сам добавил к своему имени ассоциативный зелёный цвет, отреагировав на попытки Джона как-то классифицировать происходящее. И, к сожалению для агента ФБР, Зелёный Марсианин не прилетел с Марса на серебристой тарелке. Он вообще не был откуда бы то ни было в физическом понимании этого слова. Сущность обитала на метафизическом уровне, в концептуальном пространстве, которое Джону, даже спустя почти месяц принудительного «сожительства», было физически больно осознавать.

Марсианин, интегрированный в его нейронные связи и концепцию существования, не разговаривал словами. Человеческая речь была для него слишком медлительной и ограниченной. Он предпочитал общаться мыслеобразами, прямыми трансляциями эмоций и иногда, логическими конструктами. Впрочем, логика эта была совершенно чуждой, вывернутой наизнанку.

Сам Джон, цепляясь за остатки собственного рассудка, старался воспринимать подселенца как концентрированное воплощение эмпатии. Как концепт созидания, жизни и непреодолимого стремления соединять разрозненные человеческие сознания в единую сеть. Так было банально удобнее для психики. Гораздо проще воспринимать иномирного вторженца не как паразита, пожирающего твою индивидуальность, а как полезного, пусть и пугающего «помощника».

И Зелёный действительно помогал. На работе Джонсу теперь не было равных. Стандартные допросы превратились в рутину. Через эмоциональные следы, оставленные на вещах и в пространстве, Джон читал подозреваемых как открытые книги. Ложь воняла сероводородом и выглядела как треснувшее стекло. Он заранее видел людей, готовящихся сорваться в насилие, и чувствовал тяжелую, свинцовую тягу тех, кто находился в шаге от самоубийства.

За этот короткий месяц Джон стал лучшим следователем в их региональном филиале. Начальство прочило ему место в Вашингтоне, но какой во всём этом был смысл, если уровень немотивированного дерьма на улицах Мидлтауна начал расти по экспоненте?

Потому что вместе с Зелёным в их городе появился ещё и Белый Марсианин.

Судя по обрывочным образам, которые транслировал подселенец, Белый был его прямым метафизическим антиподом. И если Зелёный стремился к единству, то Белый был концепцией разрыва. Он не просто усиливал банальную человеческую агрессию или подкармливал плохие мысли, как дешевый демон из кино. Нет. Белый действовал гораздо тоньше, глубже и оттого — стократ опаснее.

Он заражал саму ноосферу города убеждением, что любые правила, человеческие привязанности и моральные ценности являются пустой бессмысленностью.

Под невидимым, радиоактивным влиянием Белого обычный бытовой страх не заставлял людей прятаться. Он трансформировался в холодное желание выплеснуть этот страх наружу и физически уничтожить его источник. Одиночество больше не вызывало грусть, оно перерождалось в глухую ненависть к самым близким людям, а затем развивалось в нечто отвратительное. Даже банальная усталость после рабочего дня под шепотом Белого превращалась в маниакальное стремление закончить вообще всё одним жестоким, непоправимым поступком.

Именно из-за этой концептуальной инфекции Мидлтаун захлестнула аномальная волна преступлений. Обычные бытовые ссоры из-за немытой посуды теперь стабильно заканчивались поножовщиной, причём убийцы потом не могли объяснить мотив, жалуясь на странную пустоту в голове. Прокатились массовые поджоги жилых домов. Десятки непреднамеренных суицидов. Аналитики строили графики, рассматривали версии от утечки нового синтетического наркотика и массового психоза до действий организованного деструктивного культа.

Но Джон знал правду. Он своими новыми «глазами» видел рваные, похожие на телевизионный шум Белые следы, которые тянулись от одного трупа к другому, связывая эти события в единую сеть распада.