Учитывая, с каким издевательским упрямством Гача подкидывает мне позиции для создания образа каноничного Мессии, получение какого-нибудь «Высшего Исцеления» или навыка прямого биокинеза — это лишь вопрос времени и количества порванных билетов.

Да что уж говорить, даже сейчас я мог бы решить проблему ампутантов. Достаточно завтра в это же время синтезировать в Сосуде Дракона Элитное Зелье Регенерации Тролля, разлить его по мензуркам и раздать страждущим. И вопрос с новыми ногами и руками был бы решён. Но это планы на завтрашнюю ночь. Пить мутную, пузырящуюся бурду из рук сомнительного типа в синем плаще — это для обывателя всё еще слишком… сомнительно. Доверия пока маловато. Но именно за эту ночь фундамент моей репутации должен стать непоколебимым.

— Ладно, перекур окончен. За работу, — кивнул я сам себе, ещё раз пробежавшись взглядом по карте с россыпью только что сделанных цифровых отметок.

Больниц, частных клиник и хосписов в Готэме было много… Даже подозрительно много для одного мегаполиса. Целая индустрия, выстроенная на чужой боли. Но после сегодняшней ночи они… ну, точно не закроются, конечно. Приток новых пациентов с ножевыми и огнестрельными в этом городе не иссякнет никогда. Но как минимум управляющие этих клиник начнут очень сильно нервничать. Потерять самых "доходных", хроников с онкологией и редкими генетическими сбоями, с которых годами тянут страховки — это удар по кошельку ниже пояса.

А нервные, теряющие сверхприбыли владельцы частных клиник и стоящие за ними фармацевтические гиганты вроде «JK Holdings» местного Джокера — это невероятно плодородная почва для глобального конфликта.

«А конфликт — это эскалация. Эскалация — это Хаос. А Хаос — это Билеты», — в очередной раз вывел я базовую формулу своего существования.

Отозвав Энжевомон обратно в лог, я позволил телу перестроиться. Кости хрустнули, сжимаясь, синий костюм всосался в подпространство системной позиции, и я, обратившись в летучую мышь, камнем слетел с края крыши. Поймав у земли плотный поток восходящего воздуха от вентиляционных шахт, я взял курс на северо-запад, в направлении первой отмеченной цели.

Неврологический Центр Морти Каймона. Альцгеймер, тяжелые последствия инсультов, сложнейшие сосудистые патологии, неоперабельные опухоли и травмы головного мозга. Элита медицинского бизнеса, выкачивающая из родственников больных последние центы за иллюзию продления жизни.

Сегодня ночью Сказочник обанкротит их всех. И сделает это с улыбкой.

*****

Рабочий кабинет богатейшего человека планеты был стерильным воплощением слова «минимализм». Ослепительно-белые, лишенные окон и фактуры стены, массивное ортопедическое кресло в центре геометрически идеального пространства, на котором при необходимости можно было спать, и один-единственный черный экран системы связи. Воздух здесь пах слишком стерильно, а температура внутри была ниже чем снаружи.

Сам хозяин кабинета, как и всего архипелага, на котором располагалось скрытое от спутников поместье, сейчас наполовину сидел, наполовину лежал в разложенном кресле. Босые ступни покоились на ледяном полу. Свободные хлопковые штаны, оголённый торс с идеальной, почти мраморной мускулатурой. И нордически-спокойное, застывшее, словно посмертная маска, выражение лица, с которым он слушал доклад.

В отличие от неподвижного, похожего на античную статую Джека Грима, его собеседник на экране ощутимо нервничал. Мужчина в строгом костюме сглатывал сухую слюну и постоянно, рефлекторно отводил взгляд от миллиардера, пытаясь смотреть куда угодно — на белую стену, на край кресла, но только не на плечи своего босса.

Точнее, не на живой, шевелящийся мясной саван.

Лишь на вторую минуту монотонного доклада мозг подчиненного, отказываясь принимать реальность, начал фрагментарно выхватывать детали того, что было накинуто на плечи Грима и плавно стекало на пол. Сначала взгляд менеджера зацепился за крошечные, пухлые пальцы, грубыми хирургическими нитями вплетенные в край ткани. Затем — за дрожащие, влажные светлые ресницы, судорожно моргающие на фоне расслабленного бедра миллиардера. Потом — маленькие коленные чашечки.

Это была не одежда. Это были десятки сшитых между собой, еще теплых, живых младенцев. Они медленно извивались, перекатываясь друг по другу слепыми, обезображенными скальпелем телами, и беззвучно, широко открывали рты в непрекращающейся, бесконечной агонии. Их гортани были хирургически удалены, чтобы шум не отвлекал хозяина от работы.

Эффект запоздалого осознания ударил подчиненного под дых, желудок скрутило спазмом, но многолетняя дрессировка и животный страх заставили его продолжить доклад ровным, пусть и чуть осипшим голосом.