Клинок вырывается из рукояти с тихим, певучим гудением — серебристо-золотой, с алыми всполохами по краям. Свет борется с тенью внутри самого луча. Он освещает грязные стены, груду тряпья в углу, мои скрюченные пальцы на рукояти. Тени пляшут по потолку — длинные, дрожащие, словно испуганные.

Я смотрю на клинок.

Искра. Горит. Живой. Мой.

Девятьсот лет я держал световой меч. Тысячи тренировок. Сотни боёв. Я думал, что потерял его навсегда — когда падал с купола Сената, когда молнии Палпатина прожигали моё тело. Но вот он. Снова. Со мной.

Я медленно вращаю клинок в воздухе. Он поёт — нежно, чисто. Цвет меняется от серебристого к золотому, и алые искры пробегают по краю, как молнии в миниатюре.

Свет и Тьма в одном клинке. Как и во мне. Как во всех. Равновесие.

Где-то в доме кто-то просыпается. Скрип половиц. Шаги. Я выключаю меч — и кладовка снова погружается в темноту. Только запах озона и лёгкое свечение моих глаз — теперь я вижу в темноте лучше, чем раньше.

— Что это было? — голос Гермионы, сонный, встревоженный. — Я почувствовала… какой-то всплеск магии.

— Спи, девочка, — шепчу я. — Спи. Просто старая магия. Просто старый дом.

Шаги затихают. Я прячу меч в складках наволочки. Ложусь на своё тряпьё и закрываю глаза.

Искра. Завтра — новый день. А пока — спать. Старые кости требуют отдыха. Особенно такие старые. И такие маленькие.

---

Сцена 7: Прибытие Гарри

Утро приходит серым, дождливым.

Я просыпаюсь рано — привычка, выработанная веками. В Храме джедаев я вставал до рассвета, чтобы медитировать, пока коридоры ещё тихи. Здесь, в доме Блэков, рассвет едва пробивается сквозь грязные окна. Дождь стучит по карнизам. Где-то наверху Вальбурга бормочет во сне — она спит? Могут ли портреты спать?

Я выхожу из кладовки. На кухне — никого. Только зола в очаге и немытая посуда на столе. Я завариваю себе травяной отвар — не чай, просто сухие листья, найденные в буфете. Сила подсказывает, что они съедобны. Горькие, но согревающие.

Дом просыпается медленно. Первой спускается Молли — взъерошенная, в халате поверх ночной рубашки. Она смотрит на меня, на мою кружку в скрюченных пальцах, и на её лице мелькает что-то странное: уже не жалость. Признание? Принятие?

— Доброе утро, Ки… — она осекается. — Как мне тебя называть?

— Хороший вопрос, — я делаю глоток. — Имя новое пока не выбрал я. Но и старое не подходит. Зови… никак не зови. Придёт имя. Само придёт.

Она кивает и начинает греметь кастрюлями.

Через час кухня полна. Все собрались. Напряжение висит в воздухе — густое, как патока. Сегодня. Сегодня привезут Гарри Поттера.

Сириус мечется по кухне, как зверь в клетке. Он не смотрит на меня — делает вид, что меня не существует. Я не настаиваю. Я сижу в углу, на табурете, который сам себе придвинул, и медитирую. Меч спрятан под наволочкой. Рука время от времени касается рукояти — для спокойствия.

Ждут мальчика. Все ждут. Важный мальчик. Ключевой. Чувствую: судьба его — судьба этого мира.

Время тянется. Полдень. Два часа. Три.

В четыре раздаётся стук.

Условный сигнал — три быстрых удара, пауза, ещё один. Сириус срывается с места. Все бросаются в прихожую. Я остаюсь в дверях кухни, в тени. Смотрю.

Дверь открывается.

В прихожую вваливаются люди. Много людей — волшебников в мантиях, с палочками наготове. Среди них я узнаю Артура Уизли — он был здесь вчера, рыжий, уставший, добродушный. Рядом с ним — суровый человек со шрамом через всё лицо и волшебным глазом, который вращается сам по себе. Ещё кто-то — женщина с ярко-розовыми волосами, молодой человек с бледным лицом, высокий чернокожий волшебник с серьгой в ухе.

И среди них — мальчик.

Я тянусь Силой.

И замираю.

Что это? Что ты такое, Гарри Поттер?

Мальчику лет пятнадцать. Худой. Взъерошенные чёрные волосы. Круглые очки. Шрам на лбу — в форме молнии, но это не просто шрам. В нём — Тьма. Древняя. Чужая. Она сидит в мальчике, как паразит, как осколок чего-то чёрного, вонзившийся в саму ткань души.

Тьма внутри него. Но и Свет. Много Света. Доброе сердце. Храбрая душа. И боль. Столько боли. Столько страха. Столько гнева.

Гарри входит в дом. Оглядывается. Его глаза — зелёные, как световой меч, — скользят по прихожей, по портретам, по лицам. Он устал. Он насторожен. Он не доверяет этому дому — я чувствую это. Он вообще мало кому доверяет.

Одинокий мальчик. Очень одинокий. Как все герои.

Сириус бросается к нему, обнимает. Гарри прижимается к нему — на мгновение он перестаёт быть героем и становится просто ребёнком, который хочет, чтобы его защитили. Но только на мгновение. Потом он снова собирается, расправляет плечи, и я вижу: этот мальчик привык быть один. Привык сражаться. Привык умирать.

Умирать? Да. Чувствую тень смерти на нём. Не свою — чужую. Но близко. Очень близко.

Гарри отстраняется от Сириуса. И вдруг смотрит прямо на меня. В тёмный угол, где я стою.