Моя нижняя губа начинает подрагивать. Вдруг мой взгляд выхватывает кровь на его правой щиколотке — она струйкой стекает по узкой полоске открытой кожи. Проследив за моим взором, Элиас переступает с ноги на ногу, и штанина черных брюк снова скрывает рану. Он ранен. Но почему она до сих пор не затянулась?

— Ладно, я помогу тебе… Я только-только вернула Эдгара. Я не могу потерять его снова. — Я зажмуриваюсь, думая о том, как сильно он изменился: стал таким сломленным, чужим и холодным. Этот мир просто уничтожил его.

И в этом нет его вины. Он не виноват, что тьма поглотила его целиком, отравив разум, словно яд. Я знаю, что даже сейчас он до последнего бьется с сидящим внутри демоном, но сколько человеческая душа способна сражаться, прежде чем иссякнет? Тени ведь не знают усталости. Они пожирают тебя изнутри.

Элиас ухмыляется, хотя в его глазах читается глухая боль:

— Вот и отлично. А теперь тебе пора поспать. — Он шевелится в кресле и снова принимается перебирать свои бумаги и книги.

Он прячет от меня ранение. Мой взгляд невольно возвращается к полу, где только что стоял его сапог, и я уставляюсь на размазанный по плитке кровавый след. Почему он вечно строит из себя неуязвимого? Эта его маска не способна скрыть всё.

Я подхожу к его кровати — мне до безумия любопытно узнать, пахнут ли его простыни им самим. Схватив какую-то книгу с черной прикроватной тумбочки, я забираюсь в самый центр постели и натягиваю одеяло до живота.

Он оглядывается на меня, но я упорно делаю вид, что поглощена книгой: перебираю пальцами страницы и улыбаюсь, разглядывая нацарапанные на полях заметки. Они написаны на фернестийском, так что я ни черта не понимаю, но в этой его писанине есть что-то такое простое, человеческое… доказывающее, что он не просто бездушная машина для убийств. Почерк у него красивый. Изящные завитки на концах некоторых букв заставляют уголки моих губ невольно поползти вверх.

Элиас какое-то время молча наблюдает за мной, после чего решает, что на сегодня хватит, и гасит лампу. Он стягивает военный китель, оставаясь в облегающей черной майке. Его брюки падают на пол, и я наконец вскидываю глаза, чтобы проверить, идет ли еще кровь.

На его колене зияет глубокая черная рана — ощущение такое, словно ему вогнали лезвие прямо в коленную чашечку. Оттуда сочится кровь, но он даже бровью не ведет: просто берет медицинский пластырь, перевязывает ногу и вытирает кровь белым полотенцем.

Закончив, он как ни в чем не бывало забирается в постель. Я бросаю на него встревоженный взгляд.

— Пустяки, — бросает он, пододвигаясь ближе и прижимая меня к своей груди.

— Почему рана не затягивается? Это доктор Сейн сделал с тобой? Кто он вообще такой? — спрашиваю я, пока его руки обхватывают меня, а я утыкаюсь лицом в изгиб его шеи. Его постель и правда пахнет им, но теперь, в его объятиях, я вдыхаю этот пьянящий пепельный аромат прямо от источника.

Он утыкается лицом мне в шею и делает долгий, глубокий вдох. Моя ладонь ложится на его плечо, и я крепко сжимаю пальцами его майку. Мне больно от мысли, что он предпочитает страдать в одиночку. Из него просто выбили способность поступать как-то иначе.

— Спи, — шепчет он. Тусклые, пляшущие отблески камина отливают теплым золотом на его белоснежных волосах.

— Ты… в порядке? — тихо спрашиваю я, пытаясь немного отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, но он держит крепко и не дает мне пошевелиться.

Я принимаю это за его безмолвное «нет».

Сейчас всё совсем по-другому, не так, как раньше. Наши Тени больше не мечутся по коже в лихорадочном порыве страсти и похоти, изнывая от желания слиться воедино. Вместо этого они кружат где-то глубоко внутри. Это похоже на мрачный, траурный танец — они ухаживают друг за другом, заглядывают в самую суть, а не просто ищут чужую силу.

Элиас издает какой-то удушливый звук и резко отстраняется; его брови мучительно сдвинуты. В его взгляде проносится смесь муки и негодования.

— Мне это не нравится.

Я откидываюсь назад, задерживая взгляд на его ключицах:

— Что именно тебе не нравится?

Он вскидывает руку и оттягивает майку там, где под ребрами бьется сердце.

— Каждый раз, когда я смотрю на тебя, внутри разливается боль. Я ненавижу это. — В его глазах читаются недоверие и настороженность.

— Только не говори мне, что ты ко мне неравнодушен, — полушутя роняю я, но лицо Элиаса становится только мрачнее. Жутко осознавать, что его так и не научили понимать собственное сердце. — Расскажи мне, кто такой Сейн, Элиас. Я хочу помочь тебе.

Элиас застывает, но всё же неохотно выдавливает:

— Он основатель Тени. В каком-то смысле он меня вырастил. — В его голосе нет ни капли ностальгии — лишь презрение.

Мои глаза округляются, и я ловлю себя на том, что отчаянно цепляюсь за него:

— Это он… он вложил в тебя Тень, когда ты был ребенком? — В горле встает ком, а изо рта вырывается весь воздух.

Губы моего ассасина трогает мрачная усмешка: