— Я не знаю, — глухо признаюсь я, стараясь сбросить морок от взгляда Янара. — Мать никогда не рассказывала. Она просто скрывалась, меняла имена, переезжала из деревни в деревню. Я думала, это из-за войны. А теперь…

Я замолкаю, потому что в голове не укладывается. Мать от кого-то бежала. Кто-то явно охотился за ней.

— Ты ничего не знаешь о врагах твоего отца? — спрашивает Тахир.

— Ничего, — качаю я головой. — Мать никогда не говорила. Я даже имени своего отца не знала до сегодняшнего дня. Только что он был рыцарем и погиб.

Орки молчат, рассматривают меня, а я… перевожу взгляд с одного на другого, смотрю на две броши на столе и чувствую, как мир вокруг меня переворачивается.

Всё, что я знала о своей семье, оказалось только верхушкой. А под ней таилась целая жизнь, о которой я даже не подозревала.

— Мать ничего мне не рассказывала, — снова говорю я. — Она умерла, когда мне было пятнадцать.

Я замолкаю, потому что в горле встаёт ком. Тахир молчит, не торопит. Оларх рядом тоже не шевелится, только и руку с плеч не убирает. И мне от этого почему-то легче.

Янар пристально смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Она болела, — продолжаю я, заставляя себя говорить. — Долго. Я брала в долг у старосты, чтобы платить знахарю. А после её смерти пришёл Годрил и сказал, что староста продал ему ту расписку. И что теперь я должна пять лет отрабатывать.

Я сжимаю край плаща, чтобы руки не дрожали.

— Вот, накопила. Расплатилась сегодня. Всего два часа назад. Спасибо вам. Если бы не вы, та торговка...

Я даже не сразу понимаю, что изменилось. Просто воздух будто становится давящим.

Поднимаю глаза на орков и реально пугаюсь.

Янар сжимает кулак на столе, лицо его каменеет, сапфировые глаза темнеют, становятся почти чёрными. От него исходит такая волна неприкрытого гнева, что мне становится не по себе.

Оларх рядом со мной тоже мрачнеет, а его чёрные глаза становятся пугающе бездонными.

Тахир тоже вдруг меняется в лице. Изумрудные глаза сужаются, на скулах играют желваки.

Он смотрит в одну точку перед собой, и в этом взгляде столько холодной ярости, что у меня мурашки бегут по коже.

Мне становится страшно.

Я вжимаюсь в спинку стула, кутаясь в плащ Оларха. Что я такого сказала? Почему они так реагируют?

Тахир тихо цедит сквозь зубы:

— Годрил, чтоб его. Такая паскудь землю портила! Больше не будет.

Он не смотрит на меня, и я перевожу дыхание: это они от упоминания о Годриле злятся.

Правду я там в дороге услышала, и писец говорил. До сих пор не верится, что его больше нет.

От этой мысли мне должно бы стать легче, но вместо этого накатывает волна усталости: слишком много всего на меня свалилось.

Я зажмуриваюсь, дышу, снова открываю глаза. Орки замечают моё состояние.

Янар разжимает кулак, делает вдох, и напряжение чуть спадает, а Тахир поворачивается ко мне, смягчая взгляд.

Оларх поглаживает своей тёплой широкой ладонью моё плечо.

— Ты голодная, — говорит он негромко. — Тебе надо поесть.

И, будто по сигналу, в дверь стучат. Хозяин таверны с помощником вносит целых два подноса, доверху заставленных едой.

Жареное мясо, исходящее паром и соком. Гора ещё тёплого свежего хлеба. Ломти желтоватого и белого сыра. Глиняные миски с густой похлёбкой, от которой пахнет зеленью и мясом. Кружки с тёплым травяным взваром.

Они расставляют всё это богатство на столе, кланяются и быстро исчезают.

Запах ударяет в нос, и желудок сводит судорогой. Я даже не помню, когда ела в последний раз горячее. Вчера? Позавчера?

В лесу были только ягоды да коренья, в деревне — похлёбка…

Мысли путаются. Еда пахнет так вкусно, что у меня слюнки текут.

Но внутри поднимается знакомое, въевшееся в кости чувство.

Чем я им за эту явно дорогую еду заплачу?

Снова это давящее ощущение долга. Я им и так должна за своё спасение, причем дважды, а еще за то, что они со мной возятся.

Теперь ещё и еда? Это же всё деньги. А у меня всего два медяка в кармане. Я смотрю на еду и не решаюсь притронуться.

Янар замечает это. Он резко хлопает ладонью по столу, я вздрагиваю.

— Всё, — говорит он властно. — Ты под нашей защитой. Про деньги не думай: накормить и оплатить кров мы в состоянии. Ешь.

В его голосе звучит привычка приказывать. И я бы подчинилась бы даже, слишком много силы в его голосе.

Но я вскидываю голову, и внутри закипает упрямство, которое помогало мне выживать всё это время.

— Я больше не хочу быть никому должной! — вырывается у меня.

Голос звенит, в глазах щиплет. Но я упрямо сжимаю губы и говорю как есть:

— Пять лет я была должницей, всё, с меня хватит. Спасибо, конечно, но я не могу принять.

Глава 16. Вопросы

От моих слов Янар хмурится, Тахир поднимает бровь, а Оларх поправляет на моем плече плащ неожиданно заботливым слегка грубоватым жестом.