Семья у нас далека от норм и идеалов. Уверена, многие вообще не сочли бы нас семьей. И все же, будь у меня тысяча жизней и в каждой — право выбирать родителей, я выбирала бы их снова и снова.

Мама — моя опора, вечная поддержка и единственный ангел-хранитель, в которого я верю. Она единственная, кто умеет отогреть вечную мерзлоту. Не только мою, но и папину.

Папа... Его имя я произношу реже, чем вру. О нем нельзя говорить вслух, потому что так безопаснее. Для мира я — безотцовщина. Но за закрытыми дверями я до мозга костей папина дочка. Он — мой ориентир и мерило всего мужского. Я не просто восхищаюсь им — я жажду быть достойной его.

— Искусство, лошади, мотоциклы, адреналин, — перечисляю то, что делает меня мной. То, от чего кровь кипит в жилах, а сердце мечется между бешеной скачкой и безмятежным спокойствием.

Тянусь к контейнеру с зелеными линзами. Надеваю их. Моргаю. Голубые глаза исчезают. Вместе с ними исчезает внутренняя резкость. Затем беру парик, сделанный на заказ. Настолько реалистичный и качественный, что без специальных средств от него не избавиться. И в моей сумочке всегда можно найти набор для его снятия.

Теперь из отражения на меня смотрит Эмма Торнтон — зеленоглазая брюнетка, воплощение аристократической скуки. Эмма выбирает личных водителей вместо бешеной скорости, играет в гольф и брезгливо морщит нос при одном лишь слове «борьба». Мы с ней — антиподы. Я придумала ее, когда впервые решила бежать от себя в противоположную сторону. Тогда нам с мамой пришлось провести пять лет среди снобов, где человека оценивали исключительно по цене его часов и по высоте ворот, за которыми прятались их замки.

С тех пор я возвращаюсь к Эмме в редких случаях. Таких, как недавний аукцион, где нужно вести светские беседы с богатыми и влиятельными людьми, держа идеально ровную осанку и язык за зубами.

Но я всегда оставляю тонкую нить, связывающую меня с каждой выдуманной личностью, чтобы суметь вернуться к себе. Для Эммы это стало искусство. А еще — секс.

И Давид Дугаев разделил эти страсти с таким пылом, что я не смогла устоять.

Наше первое свидание закончилось на шелковых простынях его постели. Его наглая уверенность и дикая сила затянули меня, лишив всякого желания сопротивляться. А горячий, необузданный секс с человеком вдвое старше и опытнее меня оказался настоящим, ошеломляющим откровением. Неистово жарким, первобытным, абсолютно небанальным. Он был именно таким, каким и должен быть — без прикрас, на грани. До дрожи в коленях и звона в ушах, до хрипоты и потери пульса.

Утром я проснулась в его постели и поняла: я хочу остаться с ним не на одну ночь. И даже не на две. А на все, которые он готов мне дать.

Я уверена, что Давид не имеет никакого отношения к моему похищению. Он слишком прямолинеен и решителен для таких игр. Если бы ему нужна была Ариана Ханукаева, он бы уже давно запер меня в подвале и связался с моим отцом. Вместо этого он запирает меня в своей спальне и связывает в кровати.

Если пытки выглядят так — пытайте меня вечность.

Резкий скрежет ключа в замке выдергивает меня из размышлений. Не теряя ни секунды, я отправляю все «улики» в потайной отсек своей дорожной сумки.

После короткой паузы и еще одной неудачной попытки открыть дверь раздается звонок. Я поправляю укладку, бросаю беглый взгляд в зеркало и душусь парфюмом, украденным с маминой полки. Убедившись, что все село идеально, выхожу из ванной и направляюсь в коридор, чтобы встретить Дугаева.

Отперев дверь, я сталкиваюсь с его тяжелым взглядом. Он стоит на пороге и не спешит входить. Сканирует коридор за моей спиной и задерживается на двери ванной

Я томно улыбаюсь и подхожу к нему ближе, но мужчина игнорирует мою попытку усыпить его бдительность.

— Зачем закрылась на внутренние замки? — возвращает внимание к моему лицу.

Я закрылась, потому что хотела хотя бы немного побыть собой.

Но поскольку последние несколько дней я живу с ним в его квартире, то такая возможность выдается, только когда он уезжает по своим делам. И так как у него есть ключи от дома, меня спасают три внутренних замка.

— Напоминаю: всего несколько дней назад меня пытались похитить. И я сейчас не доверяю никому, кроме тебя, — объясняю я. — И, знаешь, встречать даму в вечернем платье с допросом крайне невежливо и даже оскорбительно.

Мои слова действуют на него мгновенно. Аналитический прищур исчезает, и он снова смотрит на меня пожирающими глазами. Они медленно, с откровенным наслаждением скользят по моим изгибам, обтянутым в черное платье-миди без бретелей, и задерживаются на линии талии и бедер.

— Выглядишь роскошно, — выносит свой вердикт. — Не хватает лишь украшения на шею.

— Неужели мои ключицы и декольте не справляются с этой ролью?

— Твое декольте справится и спасет любую ситуацию, — Дугаев тянется к моему уху и добавляет тише: — Но моя женщина должна выглядеть на миллион. Особенно, когда находится рядом со мной.

— Твоя женщина? — выгибаю бровь.

— Пока ты под моим крылом и в моей постели — моя! — заключает безапелляционно.