Он делает еще один глоток, так же неспешно завинчивает крышку и ставит бутылку в подстаканник. Каждое движение у него подчеркнуто спокойное, выверенное, почти ленивое. Так двигается хищник, который делает вид, будто охота еще не началась, хотя жертва уже загнана в угол и все пути к отступлению отрезаны.

И я действительно чувствую себя загнанной жертвой. Но пугает другое: если обычно в критических ситуациях у меня включается агрессия и желание наброситься, то сейчас я просто замираю и жду. Жду и хочу этого броска.

Как такое вообще возможно? Что за катастрофический сбой в моей системе?

Давид поворачивает голову в мою сторону.

— Тогда почему ты так сильно дрожишь?

— Потому что ты слишком много себе позволяешь, — парирую я, стараясь удержать привычную сдержанность.

Получается хуже, чем хотелось бы.

— Если бы я позволял себе много ты бы не сидела так далеко.

— Соблюдайте дистанцию, мистер Дугаев, — перехожу на официальный тон в надежде, что это вернет нам дистанцию.

Но вместо этого, Давид подается ко мне всем корпусом.

— О какой субординации вы говорите, мисс Торнтон? — шепчет он.

От звука его голоса по моей коже пробегает обжигающая, постыдная дрожь. И уже в следующее мгновение я чувствую, как его ладонь уверенно ложится на мое колено.

Я цепенею. Смотрю прямо ему в глаза и отчаянно делаю вид, будто ничего не происходит. Будто салон машины в секунду не сжался до размеров спичечной коробки, готовой вот-вот вспыхнуть от малейшей искры.

— Ты прекрасно умеешь держать лицо, Эмма, — произносит Давид тихо, почти ласково.

Его большой палец начинает медленное движение по тонкому нейлону чулка. Неспешное. Гипнотическое. Невыносимо точное.

У меня спирает дыхание, а низ живота наливается пульсирующей, сладкой тяжестью.

— Но твое тело, — продолжает он, не сводя с меня глаз. — Оно предает тебя весь вечер.

Я молчу. Воздух застревает в легких колючим комом. Я не могу ни ответить ему, ни сбросить его руку. Меня словно сковало до ужаса унизительным параличом.

Но одновременно до чего же сладким…

Мужская ладонь скользит выше по бедру. Сантиметр за сантиметром, и вот уже пальцы достигают кружевной кромки чулка. Останавливаются. Чуть шероховатые подушечки проводят по линии соприкосновения шелка и обнаженной кожи. На грани изощренной пытки.

— Ты дрожишь. Тебе точно не холодно?

В его голосе звучит такая порочная забота, что мне хочется одновременно ударить его и податься вперед. Навстречу его пальцам.

— Нет, — выдаю хрипло. Мне стоит титанических усилий продолжать смотреть ему в глаза. — Может, это просто тряска от дороги.

— Может, — легко соглашается он и неожиданно убирает руку.

Внутри меня все с грохотом обрывается.

Тело простреливает такая внезапная и острая ломка, что я едва не выдаю себя вздохом.

Моя непроизвольная реакция не ускользает от Давида. Давид поднимает руку и зарывается пальцами в мои волосы у виска, обхватывая лицо. Его большой палец медленно гладит мою скулу. Я до боли сжимаю челюсти, чтобы не закрыть глаза, не застонать в голос и не потереться о его ладонь, как изголодавшаяся по ласке кошка.

— Я тут подумал, Эмма, — произносит он, неотрывно изучая мои губы. — В отеле вам будет слишком одиноко. И, откровенно говоря, я бы не хотел доверять вашу безопасность кому попало.

— Как трогательно, — иронизирую я, цепляясь за сарказм как за последнюю линию обороны. — Хотите подняться со мной в номер и охранять мой сон?

— Я хочу, чтобы вы поехали ко мне, — его глубокий голос забирается под кожу. — Чтобы я мог круглосуточно охранять ваш сон.

Я смотрю на него и не нахожу в себе ни одного разумного ответа.

— Если, конечно, вы не боитесь меня, — добавляет он, бросая прямой вызов.

Я не боюсь его. В этом и проблема.

Я ужасно боюсь себя.

Потому что даже не думаю отказываться от его предложения. И от своего безумного желания узнать, что еще этот мужчина может сотворить с моим телом, с моими мыслями и с моей хваленой выдержкой…

Глава 3

Ариана

Лондон

— Ханукаева Ариана Роландовна, — проговариваю четко, впившись взглядом в собственное отражение.

Из зеркала на меня смотрит блондинка с голубыми глазами. Я жадно фиксирую самые важные детали на своем лице: холодный оттенок радужки, родинка на губе и тонкий шрам через бровь. В мире, где я веду постоянную игру с чужими именами и личностями, где ложь стала моим вторым дыханием, я боюсь лишь одного — забыть и окончательно потерять себя настоящую.

— Ханукаева Ариана Роландовна, — повторяю тише и касаюсь пальцами рубца.

Мое самое яркое напоминание о том, насколько опасно быть собой. И насколько невыносимо — быть к кому-то привязанной.

— Дочь Медеи и… — сбавляю голос до шепота. — Роланда.

Смакую их имена с наслаждением.