Давид поворачивает голову к полотну. Не торопится. Смотрит долго, внимательно, без напускной важности, с которой люди иногда делают вид, что понимают искусство.

— Я вижу боль, — произносит он наконец. — Точнее: момент после нее. Тяжелое одиночество. Когда ты остался жив, но все, ради чего стоило дышать, уже ушло.

Эта глубина мысли цепляет меня за живое.

Дугаев возвращает взгляд на меня:

— А что видите вы, Эмма?

— Помимо боли и одиночества, здесь есть злость, — говорю я, цепляясь глазами за мазки. — Та самая, которую тебе запрещено показывать, потому что от тебя все ждут достоинства и правильных реакций. Ты не можешь разнести к чертям комнату, не можешь завыть в голос или швырнуть что-нибудь в стену. Поэтому ты берешь кисть и начинает писать, чтобы твоя боль по-настоящему существовала хоть где-то.

Я вновь смотрю на мужчину.

— Художник написал ее после смерти жены, — негромко произносит он.

В его голосе что-то меняется едва уловимо. Но я успеваю заметить этот сбой.

— И его боль вам знакома? — спрашиваю аккуратно.

— Лучше, чем хотелось бы.

— Вы тоже потеряли жену? — зачем-то лезу туда, куда никогда не позволила бы залезть чужому человеку.

Но Давида словно это не пугает.

— Я потерял любимую женщину, — очень точно исправляет меня.

И звучит это так просто и так оглушающе честно. Он просто говорит правду, а я испытываю почти болезненный восторг.

Потому что я так не умею. И не могу.

Я почти не знакома с правдой.

Между нами снова сгущается воздух. Исчезают зал, музыка, свечи, официанты. Остаются только его глаза и мой пульс, вдруг ставший неприлично громким. Я чувствую его где-то в горле, в запястьях, под ребрами. Глупое и достаточно опасное ощущение. Словно я стою слишком близко к огню и вот-вот в него прыгну.

Давид подается вперед и неожиданно тянется ко мне рукой. Не спешит, дает мне время уйти от этого контакта. Но я не шевелюсь.

Он невесомо дотрагивается до моей щеки, чуть ниже глаза. Контакт длится секунду, не больше. Но меня прошивает насквозь. От скулы — вниз, по шее, и прямо в грудь. Щеки горят, легкие сводит спазмом, внутри все сжимается.

Меня еще никогда так не накрывало. Обычно я контролирую все, вплоть до последней эмоции. Обычно мужские прикосновения не вызывают ничего, кроме приятного тепла. Но это — другое. Это абсолютное, обезоруживающее короткое замыкание нервной системы.

— Ресничка, — тихо объясняет Давид, показывая тонкий волосок на подушечке пальца, после чего возвращается на свое место.

Его губ касается легкая усмешка. Он заметил, как меня повело, но предпочел промолчать.

Какое королевское великодушие…

Остаток ужина пролетает как одно мгновение. Время для меня полностью стирается. Разговор, начавшийся с разведки, незаметно перерастает во что-то интимное и глубокое. Мы говорим о коллекциях, аукционах и скрытых кодах в живописи — о том, что заставляет мое сердце биться быстрее. Давид вспоминает первую картину, купленную еще в студенческие годы. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему без привычной настороженности. Он тоже расслабляется и начинает напоминать мне живого человека.

Мы заказываем еще вина. И еще. За окном сгущаются сумерки, свечи на столах оплывают, а официанты бесшумными тенями меняют приборы. Лишь когда зал окончательно пустеет, а метрдотель начинает бросать на нас вежливые, но красноречивые взгляды, Давид поднимается с места.

— Кажется, нас выгоняют, — произносит он, протягивая мне руку.

Я без раздумий вкладываю в нее свою ладонь.

Ночной Лондон встречает нас сыростью. Воздух пахнет мокрым асфальтом, прелой листвой и грозой, которая вот-вот разразится.

У тротуара уже ждет тонированный «Майбах». Один из охранников распахивает дверь, и я первой ныряю в салон, спасаясь от ветра и мелкого колючего дождя. Следом садится Давид. Как только дверь за ним захлопывается, он тянется к панели управления и одним нажатием поднимает перегородку, отсекая нас от водителя и охраны.

Машина плавно трогается с места. За стеклом плывут золотистые огни вечернего города, размытые дождевыми каплями. Я смотрю в окно, но почти ничего не замечаю. Слишком остро чувствую мужчину рядом. Его молчание. Его близость. Тепло его тела в замкнутом пространстве салона.

В какой-то момент он подается вперед, к мини-бару у противоположного сиденья, и вскользь задевает мою голень.

Случайно.

Наверное.

Мое тело мгновенно реагирует предательской, обжигающей вспышкой в месте соприкосновения. Я вжимаюсь в спинку сиденья и заставляю себя не шевелиться.

Дугаев выпрямляется, отвинчивает крышку бутылки и делает неторопливый глоток.

— Ты замерзла? — спрашивает он ровно.

И все же в уголке его рта скользит тень усмешки.

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

Пространство начинает сужаться до размеров капкана.