Борис и другие телохранители направляются к Кадиллаку с моими сумками и чемоданами. Я смотрю им вслед и невольно усмехаюсь.

— Чувствую себя дочерью президента. Мало того, что охрану усилили, так еще и кортеж пригнали прямо к трапу.

— Отец заботится о твоей безопасности, — Демид мягко кладет ладонь мне на спину и ведет к автомобилю, где нас уже ждут с распахнутыми дверцами.

— А где он сам? Почему не приехал?

— Они с твоей матерью прилетели два часа назад. Сейчас Роланд проверяет каждый куст во дворе. Не доверяет даже лебедям в пруду.

Уверена, дядя даже не преувеличивает.

Скользнув на заднее сиденье, я наблюдаю, как он устраивается рядом с водителем и, достав рацию, отдает команду:

— Выезжаем.

Семь внедорожников одновременно трогаются с места, и мы покидаем территорию аэропорта.

Я устало прислоняюсь виском к прохладному стеклу. Силы на исходе. И это неудивительно. Трое суток без нормального сна: Лондон — Калифорния — Москва. Смена самолетов, документов, часовых поясов сказывается на моем состоянии. Но дело не только в физической усталости. Чуть глубже. В том, что я оставила там, в Лондоне.

И в том, что снова могу все потерять.

Чуть приоткрываю окно и наблюдаю, как мимо проплывает чужая, незнакомая и такая желанная Москва. Высотки, мосты, пустые утренние проспекты. Я жадно впитываю каждую деталь, будто впервые вижу мир. Меня всегда тянуло сюда, и с каждым годом эта тяга становится только острее.

И вот я здесь. Но радости нет. Потому что понимаю — это временное удовольствие. Перевалочный пункт, который никогда не станет домом. Но по паршивой иронии судьбы именно этот город я упрямо считаю своим родным.

Восемнадцать лет назад мои родители приняли решение спрятать меня от криминального мира и подарить «нормальную и безопасную» жизнь. С тех пор мы с мамой живем под вымышленными именами и фамилиями, иногда меняя города и страны. Дважды в год, полностью отключаясь от внешнего мира и любых средств связи, мы улетаем на закрытый остров, где вдали от чужих глаз проводим месяц-два с папой и другими членами семьи.

Когда я была младше, мама всегда отходила в сторону на этот период и передавала ответственность за мое воспитание отцу. Папа учил меня драться, стрелять, играть в шахматы. Мы проводили много времени вместе, играя, читая, изучая. А по вечерам он рассказывал сказки, которые сам сочинял.

В этих сказках принцессы всегда спасали себя сами.

Сейчас я стала взрослой, и наши встречи стали такими же «взрослыми». Папа разговаривает со мной, как с равной. Мы реже играем в настольные игры, рисуем и танцуем, все больше обсуждаем искусство, мировую политику и бизнес. Теперь я всегда держу лицо, образ, мысли под контролем. Потому что не хочу, чтобы он даже на секунду допустил мысль, что я не соответствую его фамилии.

Но иногда, в такие дни, как сегодня, мне хочется свернуться в клубок, зарыться в его объятия и без страха, как в пять лет, сказать: «Папочка, я так сильно устала. Возьми на ручки. А еще, знаешь… кажется, я влюбилась».

Проклятье...

Натягиваю рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Прячу следы прощания с Давидом и бросаю короткий взгляд на сиденье, где лежит телефон с непрочитанным сообщением от него.

Я не открываю его. Боюсь, что, если прочту, не смогу выйти из машины и сорвусь в Лондон.

Да, я определенно схожу с ума.

За окном высотки постепенно сменяются аккуратными частными домами, которые растворяются в густой зелени леса. Автомобили въезжают на территорию коттеджного поселка. Узкая асфальтированная дорога ведет к массивным кованым воротам, которые распахиваются, пропуская нас внутрь. По обе стороны от подъездной аллеи тянутся безупречно подстриженный газон, на котором через каждые десять метров неподвижно стоит охрана.

Машины останавливаются у подножия парадной лестницы, ведущей к входной двери.

И я вижу его.

Папа стоит в простых черных спортивных штанах и футболке, спрятав руки в карманы, и наблюдает за нашим прибытием с сосредоточенной властностью.

Когда двигатели глушатся, водитель спешит открыть мне дверь. Я выхожу из салона и останавливаюсь. Хочу броситься к отцу, как в детстве. Прыгнуть на него, обвить шею руками, повиснуть. Но я стою. Держу спину. И жду.

Он сам подходит. Сам обнимает. И только оказавшись в его руках, я выдыхаю с облегчением.

Я дома. Я в покое.

— Привет, моя жизнь, — он прижимает меня к своей груди и касается губами макушки. — Как долетела?

— Как всегда, — отвечаю коротко, не вдаваясь в подробности.

Он и так знает о моей аэрофобии и хронической бессоннице в облаках.

Я прижимаюсь к нему еще крепче, с идиотским страхом, что этот момент сейчас оборвется и он меня отпустит. Но папа лишь плотнее смыкает объятия.

— Я так по тебе соскучился, родная!

— И я! Безумно!

Я слегка отстраняюсь и разглядываю его с неподдельным восторгом и любовью.

— Ты чего такой красивый?