Я застываю, ловя ртом воздух в невыносимом предвкушении.

— Ждешь этого?

— Безумно... — шепчу я хрипло, с трудом узнавая собственный голос.

И в следующее мгновение удар приходится чуть выше ареолы. По телу прокатывается тяжелая, изматывающая истома, и я едва удерживаюсь в сознании. Но это ощущение быстро начинает трансформироваться. Из острой и нестерпимой рези она превращается в тягучую патоку, которая растекается по венам густым жаром. Наслаждение поднимается к горлу, отзывается в висках и, добравшись до головы, вытесняя все лишнее. Мысли гаснут одна за другой, уступая место чистому, оголенному чувству.

Так бывает только с ним. Только в его руках.

Давид смотрит на меня с мрачным торжеством.

— Я хочу, чтобы ты отдала мне все, что у тебя осталось. Готова?

И следом я получаю еще один удар.

— Да… — глотая воздух, роняю я. — Готова.

На его губах появляется улыбка.

— Я еще никогда не видел, чтобы ломались так красиво.

Я упрямо выдерживаю его взгляд. Между нами повисает пауза, в которой я слышу только собственный сбившийся пульс.

Давид откладывает плеть в сторону.

— Теперь пойдем глубже, — произносит он с интригой и исчезает у меня за спиной.

Я повисаю в этом мучительном ожидании. Слышу легкий шорох, его движения, какие-то неясные звуки. Пытаюсь угадать, что он задумал, воображение подбрасывает одно предположение за другим. Однако ни за одно из них я не могу зацепиться.

По ощущениям, Давид возвращается спустя целую вечность. Подходит ко мне сзади и завязывает мне глаза шелковой лентой.

— Когда зрение исчезает, остальные органы чувств обостряются, — его голос теперь звучит иначе: будто доносится сразу отовсюду и ниоткуда. — Теперь ты будешь ощущать все в десятки раз острее.

И он прав. Его аромат заполняет комнату. Растворяется в воздухе. Проникает в каждую клетку. В меня…

Давид подхватывает меня на руки и прижимает к себе так, словно я — нечто хрупкое и бесконечно ценное. Несет меня через комнату и укладывает на прохладную простыню. Слегка ослабляет натяжение веревок на моих запястьях, устраивая меня поудобнее, и отступает назад.

— Ты веришь мне? — проверяет он.

— Сейчас — больше, чем себе.

— Помнишь стоп-слово?

— Да. «Эскиз».

— Не забывай про него.

Я слышу, как он берет что-то со столика у изголовья. Подходит ближе. Мгновение — и ключицу обжигает первая капля расплавленного воска. Жалящая, резкая боль пронзает кожу и расходится огненными кругами от точки контакта. Накатывает так остро, что с губ вырывается истошный всхлип и я подаюсь вперед, выгибая спину.

— Дыши глубже, — тут же останавливает Давид, удерживая меня за плечо. — Не теряй себя.

Я послушно следую его совету. Чтобы вернуть контроль над телом, требуется время, и как только напряжение отпускает, внутри рождается странное, почти дикое желание ощутить это снова.

Вторая капля падает чуть выше пупка, вынуждая всю меня сжаться.

— Я здесь. Я рядом, — его низкий шепот продолжает дурманить разум. — Выдохни последние мысли. Отпусти все, что тебя держит.

Я делаю дрожащий вдох и постепенно освобождаюсь от груза. Отпускаю недогоревшие мысли, чувства, страхи. Сбрасываю чужие ожидания и фальшивые роли. Позволяю всей шелухе осыпаться слой за слоем, пока не остаюсь только я — совершенно беззащитная в своей уязвимости.

Но в этой уязвимости нет ни капли унижения. Лишь колоссальное облегчение. Потому что я знаю: если прямо сейчас я рассыплюсь на осколки, Давид не даст мне исчезнуть. Он бережно соберет меня заново. Так, как умеет только он.

Когда очередная капля падает на лобок, я громко вскрикиваю. Но уже не от боли. Это совсем иное, невообразимое чувство. Оно прошивает насквозь, и темнота перед глазами на миг взрывается светом, заставляя мир вокруг дрогнуть, а реальность — окончательно раствориться по краям. Низ живота скручивает мощным спазмом, а между ног становится невыносимо влажно и горячо. Никогда прежде я не испытывала ничего столь острого и всепоглощающего.

— Умница. Ты прекрасно справляешься.

Еще один восковой след ложится ниже, у самого входа, и остатки моего рассудка окончательно тонут в этом жаре. Все. Я больше не пытаюсь отделить боль от удовольствия — они сплавились в единую, невыносимую волну, которая затапливает меня целиком, вымывая остатки сопротивления. Возбуждение становится немыслимым. Мышцы сводит от глубинной, изнывающей тяги, и я слышу собственный голос будто со стороны:

— Пожалуйста...

Сама не знаю, о чем молю. Чтобы он остановился? Или чтобы это длилось вечно?

Давид касается пальцами горящей кожи и ведет вниз, лаская самые чувствительные точки в такт моим судорожным вздохам. Тонет во влажной складке, нащупывает точку и надавливает на нее, вынуждая меня захлебнуться собственным стоном.

— Не сдерживай себя. Я хочу слышать каждый звук.