Звуки солдатских разговоров и треск пламени ушли куда-то на задний план, пока Сикрас сидел рядом с Хелспирой, запертый в их нежном, тягучем взгляде. Между ними воцарилась тишина. Интимная, почти осязаемая. Он мог бы поклясться, что где-то там, в мерцающей глубине красной радужки Хелспиры, прячется приглашение. Его взгляд скользнул с ее глаз на губы. Как легко было бы поддаться моменту. Медленно наклониться вперед и…

Нет.

Он отпрянул, приказывая мыслям очиститься. Большой палец нервно теребил золотое кольцо на руке, а сам он дернул воротник туники. Даже без корсетного жилета, который клирик заставил его снять, чтобы залечить раны, легкая ткань одежды внезапно показалась ему удушающей. Слова вырвались из него в нерешительном порыве, сопровождаемые коротким, нервным смешком:

— Ну и где же Бенджамин с этой музыкой, а?

Сердце колотилось в ушах, пока он искал взглядом шурина — своего ориентира, своего якоря в этой реальности. Он нашел Бенджамина в оранжевом свете костра — того самого огня, что освещал перекошенные ужасом лица столпившихся вокруг Красных Стражей. Они глазели на него, выпучив глаза и приоткрыв рты, с расширенными до предела зрачками. Казалось, они никогда прежде не видели разумного скелета, перебирающего струны лютни.

Голос Бенджамина поплыл над лагерем. Он выделил одного из солдат указующим перстом:

— Эта песня для тебя, парень, что съежился там в последних рядах.

Страж вздрогнул под этим жестом, лоб его покрылся испариной. Он смотрел в небо, на свои сапоги, на горизонт — куда угодно, только не на говорящий скелет с музыкальным инструментом в руках.

По-видимому, не смутившись, Бенджамин дернул за несколько струн:

— Подпевайте, если знаете слова, дамы и господа. Это классика Ниллмаса.

Старинная народная песня слилась с треском дров в костре. Минорный аккорд мог бы звучать до жути меланхолично, если бы не обнадеживающий текст, уравновешивающий мелодию. Голос Бенджамина — пробирающий до костей баритон, временами переходящий в трогательный тенор, — хоть немного развеял тревогу на лицах стражей.

На лицах некоторых. Но далеко не всех.

В конце концов, единственное, что может быть более тревожным, чем оживший скелет, — это поющий, оживший скелет, играющий печальную мелодию у слабого огня посреди темного, пустынного леса.

Хелспира, превозмогая видимую волну дискомфорта, выпрямилась, чтобы лучше видеть.

— Знаешь, — прошептала она, — я знала, что в Эверферде он был хорош с инструментом, но он еще и великолепно поет. Это его настоящий голос? В смысле, с тех пор, как он был жив?

— Да. — Редкая вспышка печали разрушила фундамент харизмы Сикраса. — По крайней мере, насколько я помню. Заклинание, дарующее ему речь, привязано к моим воспоминаниям о том, как он звучит. Как он звучал.

Хелспира подалась вперед.

— Прости. Мне не стоило… Ты в порядке?

— Бенджамин когда-нибудь рассказывал тебе о лучшей части жизни музыканта-нежити? — прошептал он.

Хелспира кивнула.

— Отсутствие мозолей?

Медленное осознание просочилось в грудь Сикраса. Кровь и кости, неужели это единственное хорошее в том, чтобы быть музыкантом-нежитью? Отсутствие мозолей? Что это вообще за жизнь такая? Нарастающая громкость песни перебила зарождающиеся сомнения, и Сикрас похоронил свои оговорки под сладкой симфонией и еще одним слоем комфортного, искупающего отрицания.

— Я обожаю эту песню, — раздался восхищенный голос Хелспиры. — Это была одна из первых мелодий, которую мы с родителями услышали, когда бежали из Хтонии и вошли в Ниллмас.

— О? — Сикрас приподнял бровь. — В Пио Чамила не было музыки?

— Была немного, но не такая. Во всяком случае, не такая. Уличный музыкант играл эту самую песню на открытом рынке, пока мы искали работу. Мама и отец не знали ни слова на сиафарском; они могли бы танцевать под песню о плотском грехе и дикости, они бы даже не поняли. Но отец все равно взял маму за руку, и впервые они танцевали без давящей угрозы смерти, сковывавшей их движения. Эти ноты навсегда останутся в моем сердце.

Сикрас изучал ее лицо, пока она смотрела на Бенджамина: от искорки в ее рабочем глазу до того, как улыбка растянулась от одного заостренного уха до другого. Ее грудь вздымалась в предвкушении крещендо, а изящные пальцы сжались на одеяле, когда начался припев, но именно ее влюбленный взгляд притягивал его внимание, словно песня сирен.

— Где мои манеры? Наш бард может быть нежитью, но рыцарство не обязано разделять его судьбу. Не хочешь потанцевать?

Хелспира быстро рассмеялась, но внезапная гримаса боли, когда она схватилась за живот, оборвала звук.

— Не уверена, насколько пластичными будут мои движения.

— Нам вовсе не обязательно двигаться. Мы могли бы просто стоять там… и ждать, пока оба снова не влюбимся в танцы.

Ее щеки окрасились в розовый цвет, соперничающий с оттенком ее волос, и уголок губ дрогнул в улыбке.

— Думаю, я, возможно, снова влюбилась в танцы еще тогда, в Эверферде.

— Да. — Он знал, что не должен был этого говорить. С каждым новым признанием, которое казалось почти бесчестным, ему стоило бы замолчать. И все же он поднялся, протягивая ей руку. — Я тоже.