Я думала, он опять скажет что-нибудь грубое в своем духе, но Морозов неожиданно растерялся. Или… смутился? Да ну! С чего бы?

– Или, может, ты подзабыл, как меня зовут? – продолжала я ерничать. Это называется – дурное настроение наконец нашло выход и жертву.

– Не подзабыл, – буркнул он.

– Ну тогда в чем дело? – совсем распоясалась я, увидев, что он почему-то пасует перед моим напором. – Или религия не позволяет назвать меня по имени?

А ведь он, между прочим, и правда за все полтора месяца, что учусь в их классе, ни разу меня по имени не назвал. Я молчу про те дни, когда мы ругались, но и в моменты просветления, например, там, на базе. Да вообще нигде и никогда. И мне вдруг почему-то захотелось, чтобы он это сделал. Прямо сейчас.

– Что молчишь? А то назвать меня дрянью, нелюдем, чем там еще… это пожалуйста. Легко! А как по-человечески обратиться – так нет. Хватит с меня и «э»?

– Да почему… Я просто не думал… – пробурчал он растерянно.

– Ну так подумай!

– Ладно, – пожал он плечами. – Извини.

– И всё?

– А что еще?

Бедный, похоже, в ступор впал и, поди, уже проклял момент, когда решил меня окликнуть.

– Ну хотя бы можно было сказать «извини меня, Ева», – наседала я. Правда уже не так решительно. И совсем опешила, когда увидела, что Морозов действительно смутился. Вот сейчас – точно, никаких сомнений. Это прямо бросилось в глаза.

Он ответил не сразу, но потом все-таки повторил:

– Извини меня… Ева.

Причем на моем имени он споткнулся и произнес его так, будто ему это стоило невероятных усилий. А потом еще и покраснел. А у меня все плохое настроение в ту же секунду испарилось. Я даже забыла, за что я требовала от него извинений.

– Хорошо, Максим, – улыбнулась я. – Так что ты хотел сказать?

Он, похоже, тоже забыл. Несколько секунд смотрел на меня и хмурился – силился вспомнить. Потом сообразил и тоже улыбнулся. Совсем слегка, лишь уголком рта. Но он такой бирюк, что у него даже намек на улыбку кажется чем-то удивительным. И приятным.

– Хотел сказать спасибо.

– За что?

– За то, что вчера предупредила. Я, конечно, и так собирался позвать наших с секции, но… А почему ты это сделала?

Вот теперь пришла моя очередь растеряться и смутиться. Он еще и посмотрел на меня так, что сердце затрепетало.

– А ты как думаешь? – ответила я вопросом на вопрос. А что еще сказать?

– Не знаю, – произнес он и сместил взгляд на мои губы. Потом сморгнул, покраснел еще больше и отвел глаза. Я тоже ощутила эту внезапную неловкость, которая будоражила и сковывала одновременно.

– Вот и я тоже не знаю.

Он снова посмотрел на меня. Очень выразительно посмотрел. И меня охватило странное чувство – будто он мне что-то сказал без слов. Одним взглядом. Что-то важное и откровенное. Не знаю, что именно, но во мне это тотчас откликнулось так, что сердце зашлось.

Несколько секунд длилось это мгновение. Потом один из пацанов, пробегая мимо, наткнулся на него, и мы оба как будто очнулись.

– Все равно спасибо, – повторил Морозов, снова одарив меня своей суперскупой полуулыбкой.

– Пожалуйста, Максим, – ответила ему я и улыбнулась так, как улыбаются все нормальные люди, когда им радостно…

72

– Ты говорила, что он меня простит, что мы еще помиримся… – всхлипывала мать.

Она опустошила бокал и потянулась за бутылкой, но я ее опередила и убрала вино в навесной шкафчик.

– Ева! – возмутилась мать. – Верни!

– Я сейчас вообще вылью в раковину, – предупредила я.

– Даже не думай! Оно знаешь сколько стоит! Ева, ну хоть еще один бокал?

– Куда тебе? Ты и так уже порядком набралась.

– Мне можно. У меня сегодня трагедия! – снова приготовилась плакать мать.

Сегодня объявился отец. Не прошло и полгода. Правда объявился он только по телефону. Сообщил матери, что их развели. Вот и вся трагедия.

Не знаю, чего она ждала и почему так убивается теперь. Сама же под его натиском подписала все бумажки, что он ей подсунул. Так что развод был всего лишь вопросом времени.

Но она тем не менее впала в истерику и позвонила мне, чтобы я срочно приехала – «иначе она за себя не ручается».

Я на нервах отсидела пятый урок – был четвертной тест по истории, никак не пропустить. Ну а с шестого и седьмого ушла. Слава богу, в этой школе с этим проще. Можно просто уйти, никому ничего не сообщая, без согласия куратора или директора. Хотя я по привычке классную все-таки предупредила.

И помчалась к матери на другой конец города. Потому что мне, увы, слишком хорошо известно, какие глупости она способна выкинуть в таком состоянии. А здесь, где каждая собака друг друга знает, это особенно чревато. Потом не отмоешься. А матери – так тем более нельзя отсвечивать, ее и без этого до сих пор не забыли.