А ведь он, между прочим, и правда за все полтора месяца, что учусь в их классе, ни разу меня по имени не назвал. Я молчу про те дни, когда мы ругались, но и в моменты просветления, например, там, на базе. Да вообще нигде и никогда. И мне вдруг почему-то захотелось, чтобы он это сделал. Прямо сейчас.

– Что молчишь? А то назвать меня дрянью, нелюдем, чем там еще… это пожалуйста. Легко! А как по-человечески обратиться – так нет. Хватит с меня и «э»?

– Да почему… Я просто не думал… – пробурчал он растерянно.

– Ну так подумай!

– Ладно, – пожал он плечами. – Извини.

– И всё?

– А что еще?

Бедный, похоже, в ступор впал и, поди, уже проклял момент, когда решил меня окликнуть.

– Ну хотя бы можно было сказать «извини меня, Ева», – наседала я. Правда уже не так решительно. И совсем опешила, когда увидела, что Морозов действительно смутился. Вот сейчас – точно, никаких сомнений. Это прямо бросилось в глаза.

Он ответил не сразу, но потом все-таки повторил:

– Извини меня… Ева.

Причем на моем имени он споткнулся и произнес его так, будто ему это стоило невероятных усилий. А потом еще и покраснел. А у меня все плохое настроение в ту же секунду испарилось. Я даже забыла, за что я требовала от него извинений.

– Хорошо, Максим, – улыбнулась я. – Так что ты хотел сказать?

Он, похоже, тоже забыл. Несколько секунд смотрел на меня и хмурился – силился вспомнить. Потом сообразил и тоже улыбнулся. Совсем слегка, лишь уголком рта. Но он такой бирюк, что у него даже намек на улыбку кажется чем-то удивительным. И приятным.

– Хотел сказать спасибо.

– За что?

– За то, что вчера предупредила. Я, конечно, и так собирался позвать наших с секции, но… А почему ты это сделала?

Вот теперь пришла моя очередь растеряться и смутиться. Он еще и посмотрел на меня так, что сердце затрепетало.

– А ты как думаешь? – ответила я вопросом на вопрос. А что еще сказать?

– Не знаю, – произнес он и сместил взгляд на мои губы. Потом сморгнул, покраснел еще больше и отвел глаза. Я тоже ощутила эту внезапную неловкость, которая будоражила и сковывала одновременно.

– Вот и я тоже не знаю.

Он снова посмотрел на меня. Очень выразительно посмотрел. И меня охватило странное чувство – будто он мне что-то сказал без слов. Одним взглядом. Что-то важное и откровенное. Не знаю, что именно, но во мне это тотчас откликнулось так, что сердце зашлось.

Несколько секунд длилось это мгновение. Потом один из пацанов, пробегая мимо, наткнулся на него, и мы оба как будто очнулись.

– Все равно спасибо, – повторил Морозов, снова одарив меня своей суперскупой полуулыбкой.

– Пожалуйста, Максим, – ответила ему я и улыбнулась так, как улыбаются все нормальные люди, когда им радостно…

72

– Ты говорила, что он меня простит, что мы еще помиримся… – всхлипывала мать.

Она опустошила бокал и потянулась за бутылкой, но я ее опередила и убрала вино в навесной шкафчик.

– Ева! – возмутилась мать. – Верни!

– Я сейчас вообще вылью в раковину, – предупредила я.

– Даже не думай! Оно знаешь сколько стоит! Ева, ну хоть еще один бокал?

– Куда тебе? Ты и так уже порядком набралась.

– Мне можно. У меня сегодня трагедия! – снова приготовилась плакать мать.

Сегодня объявился отец. Не прошло и полгода. Правда объявился он только по телефону. Сообщил матери, что их развели. Вот и вся трагедия.

Не знаю, чего она ждала и почему так убивается теперь. Сама же под его натиском подписала все бумажки, что он ей подсунул. Так что развод был всего лишь вопросом времени.

Но она тем не менее впала в истерику и позвонила мне, чтобы я срочно приехала – «иначе она за себя не ручается».

Я на нервах отсидела пятый урок – был четвертной тест по истории, никак не пропустить. Ну а с шестого и седьмого ушла. Слава богу, в этой школе с этим проще. Можно просто уйти, никому ничего не сообщая, без согласия куратора или директора. Хотя я по привычке классную все-таки предупредила.

И помчалась к матери на другой конец города. Потому что мне, увы, слишком хорошо известно, какие глупости она способна выкинуть в таком состоянии. А здесь, где каждая собака друг друга знает, это особенно чревато. Потом не отмоешься. А матери – так тем более нельзя отсвечивать, ее и без этого до сих пор не забыли.

Пока добралась до Жилкино – это район, куда отец Головина поселил мать и куда на автобусе ехать почти час, пока нашла ее дом – спасибо гугл карте, она уже успела сбегать в магазин, купить вина и хорошенько залить свое горе.

– Я теперь разведенка… – хныкала мать.

– Угу, еще скажи – с прицепом. Хватит киснуть! Почему ты вообще дома? Как же твоя важная работа? – пыталась я ее отвлечь.

– Сергей Константинович сказал, что сегодня приходить не нужно.

На самом деле развод состоялся еще три дня назад, но отец сподобился позвонить только сегодня. И, видимо, на радостях закинул мне на карту откупные. А я все понять не могла – с чего это вдруг он так расщедрился. Целых сто тысяч рублей перевел. Раньше он матери на поход по магазинам больше давал.